mark9x (mark9x) wrote in otrageniya,
mark9x
mark9x
otrageniya

Подросток



Последние года четыре наблюдаю одного подростка неординарного. Юношу. Не слежу конечно, не подумайте глупостей, просто на глаза попадается время от времени. Не обратить на такого внимание вообще вряд ли возможно. По причине феноменально миловидной внешности. Красив, как ангел. Обворожительно. Черты лица настолько утонченные, нежные и приятные, что редкая девица составит конкуренцию такому очарованию. При желании можно конечно додумать и жеманность, и нетрадиционную ориентацию, тем более и одет он всегда несколько манерно, но ничего такого выразительно гейского во внешности нет. Нет ничего искусственного, ничего подчеркнутого, смазливого. Напротив, глаз цепляется за красоту настоящую, именно натуральную, очень естественную и очень непринужденную. Не будем воображать ничего лишнего на его счет. Встречался этот паренёк мне почти всегда в компании таких же сверстников, как сам, в компании девочек, мальчиков и детского задорного озорства. Должен сказать, что лично меня не сильно беспокоит, чем красота такая может обернуться. Проклятьем, наказанием. Или счастливым билетом. Однако.

Представьте моё удивление, когда в один день я увидел на этом лице татуировки. Два слова под каждым глазом. При встречи всё пытаюсь разглядеть, что написано, но так ни разу и не смог. Хотя слова отнюдь не крохотные. Распознаются как надписи с расстояния приличного и с такого же расстояния однозначно понимаются как татуировки. При этом создают чертовски острый конфликт восприятия. На лице они как будто кричат, колются, выглядят, словно раны, не физические, но эстетические, моральные. Уверен, что не я один испытал сожаление, оценив данный акт самовыражения критически. Решение подростка нельзя назвать бесспорным. Хотелось бы верить, что сам бог сотворил этот шедевр человека, дабы нам легче было возлюбить ближнего своего, и обладатель этой благодати и права не имел такого - уродовать великолепный замысел творца. Не есть ли в этом правда, что приближаясь к совершенству, становишься принадлежать ему, а не оно тебе. Глядя на юношу как на образ, на форму чистой гармонии, невольно возлагаешь на эту красоту ответственность за спасение мира. И вдруг наша юная надежда заявляет на своём фасаде, что не хочу я спасать ваш мир. И вырастает возмущение оскорбленной безупречности. Карикатурного издевательства над благородным и изысканным. Эстетическое негодование сменяется прагматическим. Ведь сколько бы ни петь нам этих гимнов о торжестве равноправия, мы всё равно в душевной тишине бескомпромиссно понимаем: человек столь привлекательный находится заведомо в более выгодном положении. В мире чувств у него как есть больше прав. И невозможно избежать вопроса: зачем же ущемлять такие привилегии в правах, к чему такая непрактичность? Не в каждый социальный лифт войдёшь с такими художествами на лице. Не каждая девушка найдет приемлемым себе такого мужа. Клеймо лишает анонимности, но гарантирует предвзятое отношение. И всё это сопровождает какое-то неопределенное чувство униженной породистости. Возникает ощущение преступно упущенных возможностей, и ощущение это не получается оправдать никакой личностной свободой. Потому что и нет никакой личности. Ещё нет. Он не кумир и не известный музыкант, не футболист, не эксцентрист. Он только чистый лист. Пустая страница из книги жизни, на которой из всех достижений пока лишь записано его рождение и способность дышать. Он начал увековечивать себя раньше, чем возник как содержание. И этот опрометчивый шаг сильно определил пространство его будущих возможностей. Ну разве не ирония? Очевидный акт протеста, защиты от форматирования индивидуальной свободы обернулся лишь действительной утратой значительных свобод. И вся человеческая обусловленность выразилась на этом лице. Выразилась всего в двух словах.

Помню, как я задумался, увидев впервые паренька в своём новом обличии. Любопытно стало, какой семейный разговор ожидал его дома по поводу. А разговор видимо ожидал. Мальчик слишком явно был ухоженным, опрятным и чистоплотным. Смотрелся по-домашнему. Его безусловно кто-то опекал. Заботился о нём. Заботился с любовью и вниманием. И, кажется, он и сам был весьма зависим от этой заботы. Зависим вообще от окружающих его людей, от друзей, от своей подростковой среды, от знакомого и комфортного ему мира. Законодателем мод он точно не являлся. Скорее подражателем. Конформистом. Несмотря на столь одиозный поступок, он совершенно точно не был революционером по духу. Не генерировал никакой энергии протеста. Не располагал потенциалом лидера. И хотя экземпляром он был конечно впечатляющим и выразительным, но настоящей творческой харизмы не имел.

Их некогда шумная компания становилась всё меньше и тише. Встречал я их всё реже и всегда возле одного и того же магазина. Непременно в потребности пива. В один раз поймал себя на мимолётной мысли, что в лице его появилось что-то злое. Еле уловимое, но всё-таки злое. Исчезла та самая непринужденность, на которой так отдыхали глаза. Непосредственное подростковое дурачество сходило всё больше на нет, потом и вовсе прекратилось, сменившись торопливостью и угловатой нервозностью. А после он вообще пропал, и я не видел его года полтора. До самого вчерашнего дня.

Встретил неожиданно и мгновенно. Посреди улицы он стремительно куда-то шёл, порывисто и беспокойно. Изменения во внешности были разительны. Он возмужал, изрядно поправился и огрубел. Татуировки были на своем месте и всё так же порождали конфликт восприятия. Черты лица обрели зрелость, но оставались по-прежнему прекрасными. Какая-то неизменная красота утверждала сама себя на этом лице как вечное и нетленное. Зато с гардеробчиком парнишка постарался. Манерный подростковый стиль и модная прическа исчезли без следа. Кажется, он вообще избавился от всего молодежного. Одет был как егерь. Да и шествовал из леса, не иначе. С рюкзаком за плечами. В походных ботинках. В затрапезных штанах и курточки из девяностых. Нарядиться более безвкусно непросто даже в лес. На голове спортивная шапчонка, которой он закрутил края, превратив её в подобие тюбетейки. Этот нелепый головной убор венчал практически лысую голову. Парень шёл в одиночестве. Или к одиночеству. А может и дошёл уже, и жизнь его приобрела незнакомое ему ранее качество одинокости. Нетрудно допустить, что свой побег из общества он осуществил. Возможно, не так литературно, как воспевали его поэты и философы, но всё же. Без сомнений это была не первая его прогулка по лесу, и свои дремучие тропы он уже протоптал. Лесов у нас в округе предостаточно. Найти свой медвежий уголок можно легко и неприхотливо. А при особой нужде и стать затворником. Я вселил в себя надежду, что на этих безлюдных тропах он может быть обрел и внутренний покой. Нашел к умиротворению свой путь. Мы на секунду встретились глазами. Надежда приказала долго жить. Во взгляде его что-то пронзительно рассекло меня по живому. Болезненно ужалило. Глаза были полны какого-то отчаянья, смятения, мучительной затравленности и мольбы о помощи. И всё это в одном ряду с безжалостной злобой. Никакого побега здесь, увы, не было. Просто бегство.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments