Элла Гор (cherry_20003) wrote in otrageniya,
Элла Гор
cherry_20003
otrageniya

Юрасик



         Юрасик Бурлаков не был примерным мальчиком, а когда подрос не был примерным подростком. Попросту сказать в школе Юрасик был  хулиганом. А потому папа Юрасика  Николай Петрович Бурлаков часто был вызываем в кабинет директрисы на предмет внушения. Внушений было много, а папа у Юрасика был один, и Юрасик у папы был один, а потому, начиная с шестого класса, Николай Петрович махнул рукой на нудную очкастую директрису и дал сыну волю.

        
          С этого дня Николай Петрович не только не отзывался на грозные красные записи в дневнике, по причине полного отсутствия интереса к этому документу,  но даже демонстративно прекратил посещать все родительские собрания.  Не отозвался он на вопль вопиющего в пустыне даже когда Юрасик случайно засветил снежком в  директрису, не ко времени выглянувшей из школьной двери, и та враз сделалась похожа на хищного капитана Флинта с залепленным  правым окуляром и грозной  корявой клешней. «Случайности не случайны» - философски заключил тогда Николай Петрович,  и пиратские проклятия с капитанского мостика остались без ответа. Юрасик очень гордился такой вольницей, но еще больше гордился своим идейным отцом. Ведь не по пьяни, не по беспутству, не по равнодушию родительскому выбрал такой путь его батя, а сознательно, во имя, так сказать, свободного развития личности ребенка.

И Юрасик развивался. Он вырос, раздался в плечах, в школе его стали бояться, потому что костяшки пальцев у него никогда не заживали от регулярных выяснений отношений со сверстниками на предмет лидерства. Очкастая директриса уже давно не надеялась заполучить  Николая Петровича, а собрав волю в кулак, терпеливо, как кобра,  дожидалась окончания восьмого класса, чтобы выпихнуть беспокойного птенца из родного школьного гнезда навстречу неизвестности. И этот час настал.

Когда Юрасик получил  свидетельство об окончании начальной школы, был  у них с батей на кухне серьезный мужской разговор.  Дескать, то было детство и баловство, а теперь надо решать что делать – работать вроде рано, а в ПТУ завсегда успеется. А потому, решил батя,  стоит сыну пойти в железно-дорожный техникум. Юрасик прикинул, что железно-дорожный техникум это по-взрослому и даже круто, потому как даже в самом названии  есть что-то настоящее, мужское, зубодробильное… В общем, ударили по рукам, батя впервые протянул сыну смятую пачку «явы» в знак, так сказать,  начала взрослой жизни и  что, мол,  хорош таскать тайком, выкурили да  и разошлись по своим делам.

Через неделю Юрасик отправился в техникум подавать документы. У Николая Петровича была вечерняя смена, а потому он, не смотря на возражения сына,  решил проконтролировать процесс и отправился в техникум вместе с ним. Сказать по честному, его маленько беспокоила характеристика, выписанная Юрасику очкастой коброй, а потому, если что, готов был  разъяснить где угодно, что угодно  и кому угодно  насчет свободы развития личности.

И вот коридор перед кабинетом приемной комиссии, полный абитуриентов и родителей. Душно, жарко, июнь.  Батя потеет в костюме, постоянно теребит узел галстука, словно ослабить хочет, да резинка не пускает, матерится про себя, когда ж примут-то…  Юрасик оценивающе оглядывает будущих соперников, ненароком, как бы невзначай демонстрируя этим малахольным  красноречивые ссадины на костяшках. И вот идут… Комиссия…

Впереди лысый директор, за ним двое коренастых мордоворотов вполне железнодорожного вида.  И дама. В светло желтом льняном пиджачке, в желтой шелковой струящейся юбке в цветочек, с аккуратно уложенными русыми волосами и белой папкой в руках. Прошли. Словно где-то распахнулось окно и повеяло жасмином.  Коридор ожил, зашевелился, засобирался, выстроился в очередь. Стали выяснять друг у друга, кто это прошел. Два коренастых мордоворота ожидаемо оказались технарями-железнодорожниками, а вот дама… Дама была учительницей литературы. Анна Сергеевна Беляева.

В общем сдали Бурлаковы документы, получили экзаменационный лист и отправились домой. Через неделю был первый экзамен – сочинение. Сказать по честному, Юрасику не было никакого дело до экзаменов и готовиться  к ним он не собирался. Что он, школьник что ли? Но тут Николай Петрович проявил совершенно неожиданную решимость и строгость. Для начала прочел сыну лекцию о том, что его ждет, если он не поступит в техникум. А ждала его, по словам бати,  не иначе как бесславная участь чернорабочего, дворника или мусорщика с неумолимой  перспективой подзаборного алкоголика. Или, что по-видимому еще хуже,  ПТУ для дебилов. Да-да, так и сказал с чего-то вдруг  – для дебилов. И что, мол, ему, фрезеровщику шестого разряда, стыдно будет сказать на работе товарищам, таким же классным фрезеровщикам, как он,  что единственный его сын – дебил.  Дебилом себя Юрасик никак не считал, да и отца позорить не хотел, а потому со скрипом засел за учебники.

Прошла неделя. Настал день экзамена по литературе. С утра Юрасик умылся, оделся и зашел на кухню чего-нить перекусить перед выходом. На столе уже шкварчала яичница, лежал густо намазанный  маслом бутерброд, а  батя, чисто выбритый, наодеколоненный, в белоснежной рубашке, при галстуке, разливал чай по кружкам.  «С тобой пойду» - сурово отрезал он на застывший в глазах Юрасика немой вопрос.

В техникум они шли очень быстро. Юрасик, на голову выше отца, готов был бегом бежать, лишь бы никто не увидел его, как маленького,  с родителем. К счастью внутрь никого, кроме самих абитуриентов не пускали, и Юрасик, хоть и кипел от раздражения, но сочинение на тему «Дело всей жизни на примере героев русской классики» все же кое-как накрапал. А выйдя на улицу, увидел на лавочке отца. Батя, выходит, два часа жарился на солнцепеке из-за него. Ладно, чего уж там… ведь батя у него один, и он у бати один, вот, видать,  и переживает. Дальше-то все путем будет.

А дальше было вот что. Юрасик оба экзамена  сдал и в жедезнодорожный техникум поступил.  В тот день, когда вывесили списки набранного курса, отец обнял его и в качестве знака очередного этапа возмужания не только выкурил с ним по законной «яве», но и впервые сам налил ему полстакана вина.

Пролетел остаток лета, а первого сентября батя, побритый, при галстуке и  костюме  ни свет ни заря разбудил сына. На кухне, окромя яичницы и бутерброда с маслом,  стоял на подоконнике в трехлитровой банке букет белых гладиолусов. «Я это не возьму!» - с порога кухни четко и решительно заявил Юрасик. «А тебе и не надо. Это я возьму» - не менее четко и решительно заявил Николай Петрович.  «Вот и бери. Только я с тобой никуда не пойду» - огрызнулся Юрасик.

В техникум в итоге они шли разными дорогами, и батя, похоже, знал дорогу покороче, поскольку во дворе Юрасик увидел, как треклятый букет гладиолусов перекочевал из рук отца в руки улыбающейся Анны Сергеевны, которая, как нарочно, была куратором его курса, то бишь по-школьному классным руководителем.  И это было только началом юрасиковых бед.

Нет, в личном зачете у Юрасика все было путем. Почти. За какие-то полгода он почти   пробился в лидеры, костяшки его пальцев по-прежнему не заживали, а немногочисленные девочки-однокурсницы смотрели на него почти как на героя. Почти.  Юрасик был хулиганом в школе, хулиганом он остался и в техникуме. Но настоящим, прирожденным,  стопроцентным хулиганом  он стать не мог. Как и стопроцентным героем.  Не получалось.

И во всем этом был виноват батя. Потому что  теперь Николай Петрович смертельно портил Юрасику всю репутацию, не пропуская ни одного родительского собрания. Ни одного!  На эти родительские собрания через раз ходили лишь редкие мамы девочек-однокурсниц. А  порой случалось, что и никто не приходил, и Николай Петрович  бывал на них одним-единственным родителем, допоздна обсуждая с Анной Сергеевной успехи и неудачи в учебе единственного сына. А придя домой, по-отцовски выкуривая с сыном сигаретку на балконе, задумчиво велел налегать на учебу, потому как без образования сейчас никуда. Такой крутой разворот в педагогической теории вызывал  недоумение  со стороны уже давным-давно свободной личности, но на открытый протест эта свободная личность пока не решалась.  Но хуже всего было то, что  Анна Сергеевна взяла манеру, при всех за что-то ругая Юрасика,   обещать пожаловаться на его поведение отцу.  Юрасик, чувствуя себя каким-то пятиклассником, становился от такого унижения пунцовым, как рак, однако не забывал показывать из-под парты  здоровенный кулак малахольным, все чаще позволявшим  себе откровенные смешки и трусливое хихиканье.

Такое положение вещей не могло больше длиться. И Юрасик, кипя от негодования, однажды решился-таки на крутой разговор с отцом, итогом которого по плану должен был стать ультиматум – или отец больше не ходит в техникум или в техникум больше не ходит Юрасик. Он поджидал отца часам к семи вечера, но время шло, а отец все не появлялся. Уже стемнело, когда   решимость Юрасика, теряя градусы, сползла сначала  в обидчивое раздражение, а потом сменилась глухим беспокойством. Он курил на балконе, вглядываясь в темень, освещаемую одиноким фонарем, но отец все не шел. Топтаться на крошечном балконе больше не было сил, и Юрасик, накинув куртку, спустился во двор. Там, кроме знакомой компании с гитарой, трущейся  как стемнеет на детской площадке, никого не было. Кто-то из приятелей свистнул Юрасику, мол, давай к нам, но он только махнул рукой. Невмоготу ему было бы сейчас сидеть на спинке лавочки и ржать над плоскими шуточками местной шпаны. Но куда пойти он не знал.  Скорее повинуясь шестому чувству, Юрасик в конце концов направился к техникуму, хотя не было никакой надежды застать там кого-то во втором часу ночи.

Во дворе техникума буйно цвела черемуха. И где-то в ее глубине, среди путаницы ветвей,  выводил трели соловей, призывая свою затерявшуюся где-то суженную прилететь, наконец, в его нежные объятья, чтобы вместе свить гнездышко и жить душа в душу, любя и голубя друг друга, всю их долгую птичью жизнь и умереть в один день. Но возлюбленная все не прилетала, и соловей все пел и пел, боясь умолкнуть хоть на минуту, боясь упустить ее, вдруг да услышит, вдруг да прилетит… Свет фонарей почти не пробивался сквозь буйные заросли цветущей черемухи. В темноте на скамейке кто-то сидел.

Батя слушал соловья и курил. Юрасик подошел и осторожно сел рядом. Помолчали. Николай Петрович протянул сыну мятую пачку с последней сигаретой.
- Отказала…

Вокруг  плыла теплая весенняя ночь. Весной было пронизано все – белеющая в темноте черемуха, цоканье припозднившихся  каблучков, чей-то далекий смех, тихие переборы гитары из темнеющих аллей.  Все томилось, раскрывалось, готовилось к чему-то. И сердце ныло то ли от неясной тревоги, то ли от печали, то ли от какого-то необъяснимого  предчувствия.  Они сидели еще долго, слушая соловья, вдыхая пьянящий дух черемухи, принимая весну с ее болью и надеждами, без ропота и без упрека отдаваясь непреодолимому и  непостижимому  течению жизни…




Tags: 2018г., cherry, Авторский текст, Весна, Лики любви, Мужчина и Женщина, Настроение, О жизни, Про людей, Рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments