Без семьи (глава 2. Последняя)

Начало — Без семьи

Таким макаром наши с Шаровым беседы продолжались где-то пару месяцев, не больше. А в последние деньки он наконец решился завязать с вином. Ей-богу, месяц решался. А тут вдруг — р-раз! — и до свидания, портвейн. Ну, я только рад. А че? В самом деле, молодец мужик. Ой как непросто это — взять волю в кулак и завязать — безо всяких танцев с бубном, кодировок и прочей ахинеи. Хоть и грустно мне стало, а все равно — хвалю. 

— Что, Серега? Куда подашься? Ты теперь птица вольная, свободен от этой заразы, — спрашиваю.

— Куда, куда. В шофера пойду. Давно я своего гольфа не напрягал. Пускай и он поработает малёха. 

— Э, да ты, брат, хитер-бобер! — обрадовался я. — Припрятал где-то машину, чтоб не пропили!

— А то! Я, знаешь ли, Саныч, давно уже собирался коня запрячь в оглобли. Да всё как-то хорошо сидели, думаю, обожду чуток...

— Перестань-ка. Хорошо сидели, — передразниваю. — К черту эти посиделки. Так и спиться недолго. Я, вон, смотрю, квартирка-то у тебя какая чистая стала, ухоженная. 

Не то что пару месяцев назад. Небось давно лыжи навострил обратно, в жизнь то есть. 

— Ну да... — задумался Серега. — Спасибо тебе, дружище. Бог знает что я бы с собой сделал, если б не ты.

— Не надо этого. Я, может, простая пиявка, жилы из тебя тяну, грусть-печалью питаюсь. А ты тут передо мной распинаешься. Зря ты то, Серег.

— Нет, не прав ты, Саныч. В кого б я высмаркивался? Кто б меня терпеть стал?

— Бог знает...

— Вот и я говорю — Бог знает...

Устроился, значит, Серега в такси. Довольный, зараза. Прямо не узнать человека. Голова помыта, рожа — побрита. Перегаром не таращит. Живчик, одним словом. Видется, понятно, стали реже. Намного реже. Товарищ мой то в гараже под гольфом пропадает, то на пес знает сколько часовых сменах. Работал он, мне показалось, как-то уж слишком фанатично, что ли. Загонял себя, как лошадь казенную. Зачем, думаю? А все за тем же, наверное. Видимо, чувствовал он её, хандру, значит. Стояла она у него за спиной с ножичком, ждала своего паскудного часа. Когда-то, дескать, Сереженька даст слабиночку, когда, мол, он задумается, что всё бестолку. Что снова он ухайдакает свою несчастную спину и окажется на обочине жизни, совсем-совсем один. И что надеяться ему останется только на всегда готового собутыльничка — Саныча. 

Ай да радужное будущее! Ну нет, наверно, думает Серега — лучше вовсе не думать, не оставлять свободного времени для мыслей. А ведь мысль порой бывает опасна, ну вот как сок, например, — чуть хлебнул, в холодильник поставил, плавно забыл, а он — черт — забродил. Бродит себе, бродит, а потом — хлоп! — и днище прорвало — весь холодильник брагой замызган, да и провонял к тому же. Вот так же и жизнь Серегина. Сочек-то, похоже, забродил уже.

Долго я так думал про Шарова, долго. Стыдно даже стало. Вроде как друг, а я как будто злорадствую. Думал я, думал, да и бросил к чертям — как будет, так и будет. Авось будем живы — не помрем. Только разок за месяц я случайно встретил его у подъезда; он в гольфе своем сидел, заявки ловил — тухлый день, видать. 

— Здорово, старик! — говорю. — Куда с радаров пропал?

— Да че — куда? Работа, брат, работа. Без дела не сижу. То одно, то другое, знаешь ли. Ты-то как сам? Как жив-здоров?

— Ничего, спасибо. Грустно маненько, конечно, поговорить-то не с кем. Ты, вон, занятой больно стал.

— Занятой... — вздохнул Серега. Тяжело, знаете, так вздохнул. — А заходи-ка в эту субботу ко мне, посидим, выпьем — как раньше, а?

— Обеими руками за. Только вот не субботу — работа, мать ети. В воскресенье — хоть на сутки!

— Эх, в воскресенье-то я не могу. Кутяповы в гости зовут. Вроде как неприлично отбрыкиваться.

— Кутяповы? — не на шутку удивился я. У этих чудиков на мою персону, как пить дать, аллергия: как ни пройду мимо них, фыркают — что мужик, что баба евонная, да и мать Кутяпова туда же. Словом, курвы, а не люди. — За какие такие заслуги соизволили пригласить-то? 

—- Да че, ерунда. У бабки Томы, матери Кутяпова, сердце прихватило, прямо тут, у крыльца. Ну, я и подвернулся. Так же, как сейчас, стоял, заявки ловил.

— Ой ли? — спрашиваю, лукаво так: — Так и подвернулся. Сам же, небось, примчался на выручку. Знаю я тебя, благодетеля матерого. 

Смотрю, Серега засмущался, покраснел немножко.

— Ну да, — говорит, — сам. А ты бы разве — не сам? Тоже ведь сам. Не суть. В общем прихватило бабку Тому, они давай в скорую звонить. "Оставьте, — говорю, — сколько они проездят. Её, поди, инфаркт раз сто ударит". Короче, уговорил насилу. Довез её до больнички, а там уж бабку определили куда надо. Потом, возвращаюсь со смены, а Володька Кутяпов, сын-то еённый, караулит меня у двери. Говорит, мол: "Спасибо огромнейшее, какой вы великодушный человек", — и всё в таком духе. И зовет меня к себе в гости, мол, другом семьи записать меня хочет, как я понял.

— Оно тебе надо, Серег? Не нашего они склада, Кутяповы эти. Корчат из себя черт знает кого, носы задирают. Не нравятся они мне. Да ты и сам-ка вспомни — поздоровались они хоть раз в жизни с тобой, до того, как ты бабкину шкуру спас?

— Не помню... — почесал репу Серега. — Может, и здоровались. Какая разница-то? Не пойму я тебя, Саныч. Нормальные люди в гости зовут, в кои-то веки я доброе дело сделал, Кутяповы то же не хотят в долгу остаться, как дважды два! Общение, опять же — не все же нам с тобой квасить. Другая атмосфера, другие люди — никогда не помешает.

— Я смотрю, крепко ты убедил себя. Ладно. Хорошо сходить. Удачи, Серега.

— И тебе не хворать.

Так мы с ним и не договорились на посиделки. Нахмурился Шаров, уставился на баранку да умолк. Я отговаривать не стал. Хозяин — барин. Хочет в калашный ряд лезть — пусть лезет. Не то мне же по шапке и прилетит.

В ночь с воскресенья на понедельник — около двух часов уже было — раздается звонок в дверь. Серега. Лыка не вяжет.

— Сорвался? — спрашиваю.

— Угу, — гость судорожно замотал черепушкой.

— Понятно, — говорю. — Сходил?

— Угу, — опять мотает.

— Что — курвы радянские?

— Угу.

— Ну, дуй на кухню, горе луковое.

Часов шесть мы просидели в прокуренной кухне. Шаров всю душу наизнанку вывернул. "Зря, — говорит, — зря не послушал тебя, Саныч. На кой черт поперся, скажи, а? На кой черт!" — и по излюбленной театральной привычке вмазал по столу, так что у меня стакан с вином опрокинулся на пол. Серега, понятное дело, тут же бросился искать половую тряпку, чтобы затереть пойло, но я насилу угомонил его. Сам вытру.

— Вытряхивайся уж. А это я сам вытру, — говорю.

И вытряхнулся. Всего себя до капли выжал. 

— Жена у него, у хрена этого лысого, Володьки, такая, понимаешь, баба красивущая. Все глазками стреляла...По нему. Вот люди, живут лет десять бок о бок, ещё не приелись. И девчонка ихняя — восемь лет ей тому неделю, как стукнуло — все бегала вокруг папашки, примеры какие-то проверить просила. И так, знаешь, Саныч, хреново мне стало, хоть чертом вой — не знаю, куда деться. Вроде и примеры хочу проверить и с бабой поговорить. А чужие, вот. Чужие. И я — чужой. А они все так ласково со мной, улыбаются, сластятся. Вроде как друг семьи теперь, говорят, мол, чаще приходи к нам, всегда рады видеть тебя. А я и сказать-то толком ни черта не могу, застряли в глотке слова. Сижу, слюну глотаю. "Как живете?" — спрашивают. А что я отвечу? Под колымагой да за баранкой с утра до ночи — вот и вся житуха нехитрая. Так и молчал. "Что вы все молчите? — баба спрашивает. — Наверняка вы — интересный человек, только застенчивый, да?" Черта с два! Застенчивого нашла. "Да ты жизни моей, курица, испугаешься! Не представляешь, — думаю, — как тошно мне о себе говорить, дура проклятая!" Ненавижу её, а глаз от них от всех отвести не могу. Смотрю и мучаюсь. На тебе, на, на, на, на! — Серега неистово колошматил себя костяшками по лбу, еле успокоил. 

Снова начались рыдания. Как тогда, в день нашего знакомства. Ну, ничего, отпоил — вроде успокоился человек.

— Ты мне одно скажи, Серега, — ты ждал-то от них чего? Жизнь ты хотел посмотреть, как говоришь, настоящую, или научиться чему хотел?

— Я к жизни хотел прикоснуться. К живой жизни.

— Прикоснулся?

— Как будто к печке раскаленной...

— Не знаю, брат, что тебе сказать. Я в такой же дыре, но...может быть, просто не стоит расковыривать эту дыру до вселенских масштабов? Может быть, просто успокоиться, смириться, принять как данность свою жизнь? Что скажешь?

Шаров промолчал. Дня два от него ни слуху ни духу. На душе кошки заскребли. Стучусь к Кутяповым. Открывает хозяин.

— Шарова Сергея, спасителя вашего, не видали на днях?

— Шофера-то? Нет. А вам чего?

— Да так. Беспокоюсь за человека.

— А-а, — глубокомысленно закатил шары Кутяпов. — Ну, тогда понятно. Вы бы лучше о себе побеспокоились.

Я сплюнул ему под ноги и поднялся этажом выше. Ломлюсь в Серегину дверь — молчок. "Нет, — думаю. — не таксует он. Знаю его. Как пить дать, не таксует. В Бухарест уехал — и надолго, не до баранки". 

На третий день поднимаюсь опять. Та же картина. Стучу — не открывает. Сходил до гаража его. Закрыт. В соседнем гараже мужик копается, спрашиваю: 

— Серегу видали в последние дня три?

— Неа. Он как в субботу гольфа своего загнал в стойло, так и не появлялся больше.

—Ё-карна. Понятно, спасибо, мужик, — говорю.

— А че случилось-то?

— Да ни хрена хорошего, похоже.

В общем, выломали серегину дверь вдвоем с соседом — не с Кутяповым. Ладно ещё дверь старая была, деревянная, в оранжевой покраске. Если что — не жалко. Да только жалей не жалей — все равно уже было. Нашли мы Серегу мертвым, захлебнувшимся блевотиной. Так он и валялся несколько дней навзничь посреди вновь загаженной комнаты. 

На похороны пришли мужики да бабы с завода, где Серега двадцать лет отработал. Ещё пара шоферов из конторы. Всего человек восемь вместе со мной. Из Кутяповых ни один не явился, понятно. Бог с ними. Главное, Серегу жалко. Жалко мужика. Чисто по-человечески жалко.


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.