Без семьи

Был у меня один сосед — нормальный такой мужик — Шаровым Серегой звали. Друг не друг, а по душам побалакать, помню, никогда не чуфырился. Ну, понятно, тут и вино, закуска под это дело. Словом, хорошо общались. Душевно. 

Помню, забавно мы скорефанилсь. Как-то раз иду с работы, смотрю, Серега под лестницей лежит, лыка не вяжет. "Салют, подводничкам! - говорю. — Сегодня, смотрю, глубоко погрузились".  А он мычит, пальцами чего-то изобразить пытается. Понять не могу, че надо. Одно что "хым" да "мым". "Я, — говорю, — по Морзэ не чухаю. Пойдем-ка на всплытие". Поднимаю соседа, тащу на четвертый: тяжелый, зараза. "Ключи давай, — говорю". Ноль эмоций. Даже бормотать перестал. Трясу его, спрашиваю: "Серег, ключи надо, понимаешь? — говорю да щелкаю пальцами перед пьяной мордой. — Ключи где?" Молчит, как рыба в пироге. Ну, и я молчу, жду. Потом смотрю: будто мысль какая на стеклянных глазах запрыгала. "М-молодость..." — промямлил Шаров. 

"Чего?" — спрашиваю. "Двад-ат-цать л-лет ух-хай-дак-кал, — тихонько так простонал Серега. — Всю м-м-молодость угр-роб-бил, с-соб-бака". Чем дальше в лес, тем больше дров. Зарыдал мужик. Прямо-таки свалился мне на грудь и зарыдал безудержу. Кое-как ключа от него доискался да затащил бедолагу в квартиру. Захламленная хата-то, видно, месяц не чищенная. Носки, коробки из под "Изабеллы", замызганное грязью шмотье прямо так и валяются на полу. "Ну, брат, подзасрался ты", — говорю. Шаров только рукой махнул, мол, это всё, брат, не то, мишура, и что в гробу на червей не жалуются. 

— Пониаешь, Саныч, вот этот срачельник — это душа моя...Ик! — оживился сосед, мало помалу приходя в себя. — Не могу я притворяться, будто всё мне трын-трава. Ни хрена! — завопил он. — Помер я, и всё, весь этот хлам, который я потом и кровью зарабатывал — подыхает вслед за мной. Вот так...Ик! Жизнь прожил — ни черта не нажил! — и вдруг как заржет, точно псих какой.

Я, понятно, стал урезонивать мужика, мол, где ж ты умер, если ты вот — живой стоишь передо мной, и т.д. и т.п. Слышать ни черта не хочет. Одно что про свои двадцать лет да про угробленную молодость тараторит. Я слушаю, уши развесил, жалко мужика-то стало. Чисто по-человечески жалко. 

Рассказывает, значит, как он, мол, до такой жизни докатился. Никогда, говорит, не пил, а тут понесло. Как родителей схоронял, так и пошло-поехало. 

— Мать с отцом — больше не было никого, Саныч. Теперь вот один на свете мыкаюсь. Не хорошо, — грустно так говорит, у меня прямо сердце в струнку вытянулось. Семьи у Шарова не было, всё не ко времени, говорит, было. А потом и сам не заметил, как ушло оно, времечко-то счастливое. 

— С шестнадцати лет впахивал, как черт — от заката до рассвета. Днем — у станка, ночью — в кочегарке, — вспоминает Серега. — Спину, главное, раскорячил, а добра в жизни так и не нажил. Всё, понимаешь, ждал да выгадывал, как бы мне так устроить, чтоб семье моей будущей хорошо жилось, без нужды чтобы, понимаешь, Саныч? А то ведь в детстве с голода пухли, хотя семья вроде и небольшая была — я да брат да мать с отцом, царство им небесное. Брат давным давно помер, ещё детстве, помню, мне тогда лет девять было. Хилый был такой паренек, ноги-спички, руки-соломинки. От хилости и помер. Родители шибко убивались. Отца удар хватил, оклематься оклемался, но работать больше не смог. Всё хозяйство на мать упало. Химию в школе преподавала. А какие, скажи, деньги у учителя? Во-от. То-то и оно. 

         Окончил десятилетку — и на завод. Куда мне было деваться? Врать не стану — завод я терпеть ненавидел. Малолетки бегают все по бабам, жмутся, целуются, а я — вкалываю, чтоб не подохнуть. А ты думаешь, Саныч, как оно дальше-то было, а? Думаешь, награда мне какая случилась за пуп мой надорванный? Ни хрена! — снова завопил Серега. Вскочил с продавленного кресла и, будто заведенный, стал круги нарезать по комнате. — Охломоны-то эти все выучились, — загибает большой палец, — корочки получили, места пригретые получили, на бабах своих переженились, детей настрогали, — тут он загнул всю пятерню в кулак и вмазал со всей дури по журнальному столику, — а я — гол как сокол! Зашибись! Кости раскорячил и — шабаш! 

Серега открыл нараспашку окно и закурил "Приму", закрывая от удовольствия глаза после каждой затяжки. Я смекнул, что ему полегче стало — всё-таки надо человеку иногда душу излить, хотя бы и соседу снизу. Шаров продолжал:

— Ладно, счастье семейное прошляпил я; хотел как лучше, получилось сам видишь что. Но ты мне, Саныч, другое объясни: есть вообще на этом гребаном свете справедливость? То есть такая штука мировая, чтобы человек не самый паскудный мог жить нормально. Мне б не так было бы жалко, будь я гнидой последней, альфонсом там или, например, жульбаном каким. Людей никогда не обманывал, работал честно, не филонил, всё один хрен — получил кукиш с маслом. Ты, Саныч, не подумай, что я жил так ради какой-то отдачи, вроде как сделка — ерунда это всё. Я жил так, как мог жить. Но...но...

Тут Серегин рассказ поперхнулся горькой слезой. Я похлопал соседа по плечу; жалко мужика всё ж таки. "Жди, — говорю, — за портвишком сгоняю. Одна нога здесь..." — и побег за бормотухой.

"Вот жизнь, — думаю, — сука натуральная. Падка она, как бабенка молодая, на дерьмо. А че получше — за бортом оставляет". Взял пару бутылок "Анапы" и почапал обратно. Прихожу, а Серега во всю  хлопочет, селедку шинкует, огурцы чистит. Сразу видно — ответственный мужик. Но, оказывается, высокому начальству Шаров не угодил. Двадцать лет оттрубил: от рабочего до начальника цеха, а этим — хоть бы хны. Запил, дескать, не нужен нам такой кадр, в шею его, в шею. Да и директора-то, басурмане-макаронники, приехали к нам в К за дешевой рабочей силой. Ушлые барыги, одним словом. У них же всё по системе: стены из стекла, всем все видно, кто Ваньку валяет, кто в седьмом поту втыкает. А насчет вина у них строго, особый пункт есть. Раз явился подшофе — предупреждение (для начцеха), на второй раз — в шею. А работягу простого сразу на улицу выкидывают, как собаку. Серегу высвистнули — не посмотрели на то, что у человека горе — родных схоронял. 

Так и живем. Продали завод, теперь горе мыкаем под иностранцами.

Рассказывает мне все это Серега и всё как будто душой отдыхает. Глаза немного засветились, а то по-началу такие грустные были —хоть в петлю лезь. И мне приятно живое слово услышать, истосковался тоже вот. 

В общем, так и скорефанились мы с соседом. То я к нему заскочу на беседу, то он ко мне. А че нам? Оба голы как соколы, за душою ни черта.


Продолжение следует

promo otrageniya december 1, 11:52 124
Buy for 300 tokens
Что бы мы делали без наших мам и бабушек?! Вот ведь верно говорят, пока живы родители, ты еще ребенок. Но даже ушедшие они все еще берегут твое детство, сохраняют тебя для тебя же, самим собой уже давно забытого. И тихо посылают тебе напоминания, маленькие якоря…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.