Элла Гор (cherry_20003) wrote in otrageniya,
Элла Гор
cherry_20003
otrageniya

Воскресенье - банный день



         Одно из ярких воспоминаний моего детства – это баня. Не деревенская, нет. Городская. Мы жили в современном по тем временам девятиэтажном  панельном доме в двухкомнатной квартире с телефоном и  со всеми удобствами. Но раз в год, летом, главное достоинство цивилизации – горячая вода – отключалась на целый месяц якобы для каких-то профилактических работ. Я не могла понять, что это за работы такие и зачем они вообще нужны, потому что  холодная вода в кране с синей точечкой на вентиле  была великолепна. Ею невозможно было напиться – такая она была вкусная, прямо ключевая. Мы знали, что наш город стоит на ста артезианских скважинах,  и вода добывается  из самой глубины. Мы пили ее из-под крана. Мы сравнивали ее с водой из колонок на окраинах города и ближайших деревень,  и городская вода по вкусу ничем не уступала пригородной.

          А вот с горячей водой были сомнения. Среди школьников упорно ходили слухи, что горячую воду, то есть воду, открываемую вентилем с красной точкой, ни в коем случае пить нельзя, ибо эта вода – техническая, и в ней якобы растворено расплавленное стекло. Вот так – ни больше не меньше. Но у нас тогда было много  всяких пугающих секретов и суеверных запретов. Например, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы фары машины осветили тебя в темноте, потому что во многих машинах якобы спрятана «красная пленка», которая фотографирует тебя совершенно без одежды, то есть голой, а потом твои фотографии окажутся во всех почтовых ящиках. Нельзя было наступать на еловые ветки, разбрасываемые за похоронной процессией, иначе в твоей семье непременно кто-то умрет.  И, конечно, ни в коем случае нельзя было пить горячую воду из-под крана. А умываться, чистить зубы и мыться ею – это пожалуйста!
           И вот когда население фабричного города вставало перед суровой правдой отключения горячей воды, что оставалось делать бедным горожанам? На неделе греть ведро с водой на газовой плите и пользоваться ковшиком, а в воскресенье идти в баню.
Мы шли туда всей семьей – мама, бабушка, дедушка и я. Иногда с нами шел мой двоюродный братишка Виталька с отцом, и тогда он потом рассказывал мне, что происходило в мужской половине, а я ему - про женскую. И вот с сумками, в которых были уложены полотенца, мочалки, шампунь «Яблоневый цвет», банное мыло в мыльнице и чистое белье, мы приходили на Красноармейкую улицу в это странное здание с местами осыпавшейся  лепниной и до половины закрашенными белой краской окнами, построенное еще фабрикантом Морозовым для своих рабочих. Покупали билетики, получали железные бирки с выбитыми номерами и болтающимся ключиком, и заходили каждый в  свой предбанник: мужчины налево, женщины направо. В предбаннике стояли обтянутые рыжим дермантином скамьи  и белые шкафчики. Мы полностью раздевались, укладывали вещи в шкафчики и открывали страшную дверь.
Страшную - потому, что каждый раз из недр бани, словно из преисподни,  вырывались клубы горячего пара. Оттуда были слышны женские вопли, хохот,  стоны,  лязг, грохот и шипение. Входящие туда, исчезали бесследно, а выходящие светились красными безумными лицами. Я совсем-совсем не хотела туда идти и даже пару раз плакала и упиралась, но бабушка была медиком, а для медика гигиена превыше всего.
          И вот, прячась за маму или бабушку, я входила в чистилище. Там было сумрачно и в первый момент плохо видно. Было очень жарко, влажно и томно. Пар плыл повсюду, поднимался к покрашенному масляной краской потолку, повисал там тяжелыми каплями, которые периодически срывались вниз прямо мне на голову. Когда клочья пара таяли,  я видела освещенное тусклыми плафонами большое помещение, уставленное рядами серых гранитных широченных скамей. На них стояли жестяные серые  тазы с ручками. Особо брезгливые приносили с собой собственные эмалированные тазы, с которыми гордо шествовали через весь город, держа подмышкой.  Такие тазы обычно брали для малышей,  в них усаживали деток, делая им маленькую ванночку с резиновым утёнком пока намыливали головку. Не помню, был ли у нас такой специальный таз для бани. Но вот эти казенные тусклые шайки помню хорошо.
           В торце каждой скамьи была установлена вертикальная плита, из которой торчали два железных крана. Один с холодной водой – он всегда был покрыт капельками. А второй с горячей – и к нему часто было не прикоснуться. Поэтому там обычно лежала какая-то тряпка, которой можно было прихватить кран. Повернуть и успеть отскочить. Потому что из крана бешенной кривой струей вырвался самый настоящий кипяток, ударялся о дно шайки и брызгами норовил обжечь ничем не защищенное худенькое детское тельце. Бабушка старалась не подпускать меня к кранам, но мне было интересно следить за водоворотами воды в тазу. И вот с этими шайками мы располагались на свободном месте какой-нибудь длинной скамьи.
           Об этих скамьях надо сказать особо. Представьте себе серые, выщербленные от времени гранитные плиты, которые на протяжении десятилетий пребывают во влажной среде, политые грязной мыльной пеной с человеческого тела и горячей водой. Они были скользкие по щербатым бокам, словно покрыты какой-то слизью. А под низ заглядывать и вовсе было страшно. Первое что делала моя бабушка, это терла специальной щеткой и хозяйственным мылом эту каменную скамью, окатывала ее кипятком, а потом застилала чистой, принесенной из дома простыней. Та же участь ждала и жестяные тазы. И только потом мы выкладывали свои принадлежности и могли присесть на эти скамьи. Фабричные тетки, пихая друг друга локтями и тыкая в нашу сторону подбородками,  смотрели на эти манипуляции с недоумением и откровенным презрением, а то и высказывались в наш адрес в свойственной рабочему люду откровенной  манере.
          А теперь об обществе. Весь зал был наполнен гулкими женскими голосами. Кругом были голые женские тела. Женщины казались мне огромными, громогласными и страшными, как великанши. Увесистые зады, тяжелые груди, круглые животы с черными и рыжими кудрявыми треугольниками, полные руки и ноги – все красное, распаренное, мокрое. Все это выплывало из тумана и туда же уплывало. Страшнее всего были  выплывающие из парной тетки с мокрыми березовыми вениками. Там, в самом пекле, происходило что-то ужасное. Оттуда слышались шлепки, крики, вопли и стоны. Там был настоящий ад, где живых людей поджаривали на сковородах и заживо варили в котлах. Иногда оттуда появлялось малиновое лицо с белесыми бровями и поблескивающими голубыми глазками, заявляло «ух, бабы, хорошо-то как!» и окатывало себя тазом холодной воды, смывая с тела налипшие  листочки.  И ледяные брызги от покатых плеч летели на меня и жгли мне кожу.
          А после парной у теток начинался ритуал натирания тел мыльной пеной. Страшные мочала из каких-то стеблей, свернутых в моток, ходили по мыльным спинам, мощным задам и грудям, пока те не становились красно-полосатыми. «Нюр, потри мне спинку, а!», «Зин, твою мать,  окати-ка меня из шайки» - то и дело слышалась эта перекличка. А потом эта Нюра или Зина поднимала над собой здоровенный таз и, по-буйволиному фыркая, переворачивал его себе на голову. И пена  с ее разгоряченного  монументального тела с остатками ее кожи, сала и трудового пота  сползала на пол и  плыла по моим ногам в сторону слива. От отвращения у меня кружилась голова, мне было плохо в этой влажной духоте, среди этих едких запахов и вида обнаженных тел. Я совершенно не помню маму и бабушку в бане, но я помню этот круговорот задов, грудей, подмышек и мокрых волос горластых  ореховских баб.
          Из бани мы выходили со скрипящими от чистоты легкими телами. Такого эффекта невозможно, конечно, добиться в собственной ванне. Это был единственный приятный момент за весь этот мучительный  день. Но впереди меня ждало последнее испытание – самое жестокое и унизительное. Еще там, в предбаннике, мне заплетали две длинные тугие черные косички, покрывали белым платочком и туго завязывали его позади на двойной узел. Чтобы не простыла. Хотя на дворе было жаркое лето,  избежать ненавистного платочка не удавалось ни разу. Так же как и ужасных хлопчатобумажных колготок в рубчик. И вот я шла домой через весь город, повесив нос, в этом позорном платочке и таких же позорных детсадовских колготках.
         И всем сердцем, всем сердцем  ненавидела этот ужасный банный день – воскресенье.
Tags: 2018г., cherry, Авторский текст, Артефакты нашего детства, Детство, Здоровье, Настроение, О жизни, Общество, Про людей, Семья, Хождение по мукам, Человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 67 comments