Богадельня

Я погляжу, вы грустны. Подумайте-ка хорошенько, прежде чем откроете дверь за моей спиной. Что? Говорите, уже всё обдумали вдоль и поперек? Ну, так советую вам – советую от сердца, не для блезиру – подумайте ещё раз: обратной дороги может и не быть. А-а, знакомая картина. Не успел и трех слов связать, а вы уж крыльями машете, от дверей меня гоните, будто я пес шелудивый: стою тут перед вами, расшаркиваюсь, косточку выскуливаю. Что ж, мы люди привыкшие, всякое слыхивали, ко многому притерлись, потому не в обиде. Но вы вот что послушайте – развернитесь и чешите домой; а раз житья нет – хотите напиться – напейтесь, только дома, дома-то оно лучше. Вот, теперь вы злитесь, огрызаетесь и желаете, чтобы я заткнулся. «Уйди, без тебя тошно, – цедите вы. – Лечи кого-нибудь другого». Да, брат, тоскливо, черт побери. А? Нет, не за себя, за вас, само собой. Я-то что? Со мной всё давно ясно, а вот вам бы жить и жить. Сто раз слышали, говорите? Да хоть двести – сермяжная правда, что с неё взять-то.

Вы запускаете руку в карман и через секунду суете мне под нос мятую сотню: «На вот, на водку, – говорите. – А теперь отвяжись, по-людски прошу». Эх, ну зачем так, мил-человек? Помочь хочу, а вы? Я ведь тоже не голь перекатная, самолюбие имею, своеобразное, но всё же. По-вашему, я ради полста грамм готов из кожи лезть перед каждым встречным? Да у вас, простите, рожа, будто вы не в кабак собираетесь, а с моста сигануть. А что, если я скадычусь нынче, м? Что я богу-то скажу? «Так, мол, и так, отец, нужда загрызла, вот совесть на деньгу и променял, товар-то ходовой, как-никак». Не-ет, не годится. Так что заберите-ка назад свою денежку. Вот, правильно. Прямо по сердцу ведь полоснули.

Однако, на вас страху не нагонишься, как так можно – всё похрен мороз? Заладили: пусти, пусти – костяшками хрустите. Вы чего вообще рветесь-то сюда, как за дитём в роддом? Втемяшили себе, мол, житье не сахар, дак сразу айда в кабачишко, авось и финку под ребро поймаю, ведь если помирать, то непременно молодым, пьяным и под музычку – романтика, мать ети. Кстати, словцо такое есть – фальшь называется. Слыхали? Ну, то-то. Как, по-вашему, натурально вы звучите, или всё-таки театралите немножко? Запомните: хотите разыграть спектакль – на здоровье. Но только аплодисментов не ждите: здешние стены и не такие представления на своем веку повидали. И хватит так зырить, не враг я вам. Да и куда мне с молодым тягаться? Дышу, вон, еле-еле. Разве что опытом, да вы и слышать ни черта не слушаете, а до драки я не больно охоч, года уже не те.

Давайте-ка заканчивайте бычить. Не люблю я этого. Да и вы, похоже, не шибко боец, а так, кровь кипяченая – это пройдет, пара-тройка отгулов и всё как рукой снимет. А здесь, поверьте на слово, здесь морфин на душу, почем зря нутро разворотишь.

Эх, ну что с вами делать? Что ни слово – об стенку горох. Ваш брат нынче весь такой пошел невразумляемый: лучше всех всё знает, понимает. Уперлись, хоть кол чеши.

У-у, распыхтелся. Тише, тише, касатик. Спок…ой-йойно! Удар, б-брат, х-хорошущий, н-ниче не скажешь. Фух. Нормально, нормально. Ох, ещё бы разогнуться. Давно я под дыхло подачи не принимал. Ладно, сам нарвался, с кем ни бывает. До седых волос дожил, а не выучил: против поезда на полном ходу не попрешь…

Шабаш. Не смею более задерживать. Секунду, даже сам открою. Вот – проходите, пожалуйста. Сами всё увидите. Только не говорите потом, что я не предупреждал, а так – мы тут завсегда рады свежей крови. И, кстати, раз уж такие корабли поплыли, буду вашим экскурсоводом: рассказать, показать, найдется чего. Да, смотрите, купюрками-то лишний раз не шебуршите, не надо. Ну всё, всё, идем.

Дзынь! Тринь, тринь, тринь…

Вы едва переступаете порог нашей богадельни, как тут же брякаетесь головой о коварные колокольчики, свисающие с потолка, будто сталактиты (или сталагмиты, пес их разберет). Прислушайтесь, мил-человек, по вам звонят, надрываются, скольких они уже схороняли…молчу, молчу.

Понятно, вы тут же с головы до пят крестите матом несчастную колокольню и того умалишенного, – будь он неладен, – который пришпандорил её над притолокой.

Паскудная буза, в дуэте с заунывным колокольным дребезгом, заставляют матерых аборигенов – Селедкина с Чучаловым – прервать ветхозаветную тяжбу о том, кому же всё-таки на Руси жить хорошо. Десятый год спорят, не сойдутся. У одного – депутаты, у другого – жиды. Однажды их спросили: «Как же быть с депутатами-жидами?». Понятное дело, у ребят ум за разум подвернулся, и пошло-поехало: столы, стулья, стены, окна, бутылки, лица, зубы, ребра – всё захрустело, защёлкало. Не переживайте, сегодня они смирные – вчера опять сгоряча друг другу морды порастягивали, вот сидят тихо-мирно, раны зализывают. Да-а, боюсь я, найдется какой-нибудь умник малахольный, в народе ни на вот столько не смыслящий, да и насыплет Селедке с Чучей, мол, вопрос-то их – чисто риторический; тогда, брат, пиши пропало.

Похоже, нагляделись на вас потомки Сократа, вон, они уже опять по ушам ездят. Да и бог с ними, лучше прошерстите как следует скромный приют всех непонятых, униженных и оскорбленных. Кто прописку прошляпил, кто махнул синий диплом на синюю яму, а кого-то просто поганой метлой из дому вытолкали, за ненадобностью. Говорите, давно людей не встречали? Что ж, долго искать не придется: вот вам люди, в каждом из них человек так и рвется наружу, у каждого нутро нарастапашку. Эх, кто бы что ни втирал, одно знаю точно: водка из мужика душу не вытравит, по крайности – окончательно.

Изо всех щелей льется дружелюбный звон чокающихся рюмок – славная мелодия, со временем вы сроднитесь с ней и оцените простое, искреннее звучание. Не сомневайтесь, ещё как сроднитесь. А вон там, за столиком в правом углу зала, музыканты квартируют: у этих здоровье лошадиное – вторую неделю музицируют, всё никак остаканиться не могут. «Но на фуражке на моей серп и молот и звезда…» – не то весело, не то сурово гремит скопище пьяных басов, теноров, баритонов и прочих кряхтелок. Знакомьтесь, мил-человек, ансамбль имени Осипа Тарелочкина, держите меня семеро! Люблю я этих ребят. Как чего затянут, так душа к аккордам тянется.

Господи, что неладно? Вас аж перекосило. Слух абсолютный что ли? Или артисты рожей не вышли? Извиняйте, чем уж богаты. А-а, вы про того шального, который пузом дёргает в два притопа. На Филиппыча особо не серчайте, он мужик безобидный, только как начнет «Яблочко» выплясывать, сразу портки-то и сползают. Правильно, ремня-то нет – пока дрых, стянули, а то опять, бестия, буйную головушку в петлю засунет. Ну его к черту! Раньше прокурором был, а потом взял да и сплыл – погрел, называется, ручки на гостинцах. Аккурат за месяц до пенсии попался. Эх, ей-богу…

Совсем забыл, вы же здесь по делу, а мы ходим-бродим вокруг да около, пойдемте – накатим за знакомство. Вон, нас уже и шаромыжки караулят. Как могут, так и добывают хлеб насущный. Пускай! Мы тоже не пальцем ковырянные. Саныч! Черкни два полста в книженцию, потом сочтемся.

Раз, два. Ваше здоровье. Хлоп!

Ах, хорошо пошла, едреная. Вы хоть хлебом занюхайте, в самом деле.

Оп! Какие люди! Серега под горькую лечо уписывает, гляди-гляди, как смачно облизывает обрубки (фрезер, чтоб его), причмокивает – всё как надо. Счастливейший человек, между прочим. Месяца два назад печенка забуксовала, халаты сказали: «Приплыл, морячок». Он уже давай венки заказывать, вдруг – бац! – звонок: «Простите, извините, мол, анализы спутали, а у вас, Сергей Николаевич, всё путем, ремонт нужен чисто косметический». Надо было видеть, как Серега заливался! На радостях всех накирял, даже ушлого Мойшу не обидел. Спрашивается, много ли для счастья надо?

Вот, трешься, трешься всю жизнь, ищешь чего-то, ждешь, боишься потерять, жилы рвешь, на что-то там надеешься, а сам, вроде бы и живешь, но как будто и не замечаешь жизни. Здесь и сейчас тебя нет. Что бы ни делал, о чем бы ни думал, головой-то ты, один черт, по уши в миражах, в которых ты всем нужен, и всем рад. В которых жизнь твоя не а-ля «спасибо – проходит». В которых, просыпаясь утром, не пялишься в потолок по часу, перебирая резоны для того, чтобы с дивана сползти. Миражи, словом. Есть такое место, нет ли – я вам не скажу. Если б знал, сказал бы, конечно. Одно знаю – привели меня эти миражи в кабак. Ну, здравствуй, житье-бытье без штукатурки. Ничего лишнего. Зато тут тебе и здесь и сейчас, и помнят и ждут, и всё остальное в придачу. Понимаете? Нет…ну, на нет и суда нет. Что для одного храм, для другого – сортир заплеванный. Эх, со свиным рылом, а одно что в философы лезу. Паршиво, однако.

– Я вам натурально говорю, орлы, – вот те на, чой-то Изжога разошелся, с улицы, поди, слышно; его хлебом ни корми, дай речь толкнуть перед молодняком, по старой профессорской привычке. – Что я там, простите, оставил? Уж не прокурорскую ли пенсию Евгень Филиппыча? Э-э, нет, касатик, снаружи хоть чертом вой – не изменится ни-че-го. В этих стенах я себя хотя бы живым чувствую, живым, понимаешь, а снаружи – дохлятиной немощной. Последние дни прокучу здесь, среди живых людей! И рад, рад! Не надо мне большего. Только одно злит до смерти – эти холеные лицемеры. Заявляются сюда, хлыщи, с деланными ранами, строят из себя абы кого, Гамлеты доморощенные, плевать им на всех и вся, только свои болячки мусолят. Всю мертвечину, от которой прячусь, нагло тащат прямо в мой дом. Пфу, тошно! Не люди мы для них – антураж, ступенька – перешагнут, имени не спросят, в пустой башке от нас только марево и останется. «Подумаешь, синяя братия». Нет, не место им тут. Помяните моё слово.

У-у, кажись, надолго завел шарманку.

На-ка, вспрысни, брат. Для лучшего усвоения Изжогина.

Всё молчите и молчите. Долго-долго сверлите глазами половицы, потом переводите взгляд на меня, а лицо-то дрожит, перекашивается, и отнюдь не из-за голого Филлипыча. Бросьте, чего ради сдерживаться? Поплачьте, полегчает. Это я вам точно говорю. Проходили-задавали…

Эх, ведь вот предупреждал. Так оно и вышло.

Ладно, мил-человек, держи краба и давай уже обнимемся.

Ну, всё. Иди с богом и не поминай нас лихом, и не боись, снаружи тоже живые водятся.

Дзынь! Тринь, тринь, тринь…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.