Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Category:

Школьные годы. Завершение

8D8A2930.jpgЧитать начало, вторую и третью части


В десятом классе моей классной руководительницей стала учительница химии Подлеснова. Сначала мне нравились её добродушный нрав и открытая улыбка, – она казалась душевным, чувствительным к проблемам своих юных подопечных человеком, который всегда принимал их сторону, чтобы ни случилось. На её уроках у всех было приподнятое настроение, и в классе царила непринуждённая, почти дружеская, атмосфера. Единственным, что было неприятно – это стойкий, не выветривающийся запах табачного дыма, который сразу ударял в нос, как только ученики заходили в класс. Было это от того, что наша классная руководительница, вместе с некоторыми своими коллегами, на переменах курила в лабораторном кабинете, отделённом от основного помещения класса широкой дверью. Многим же ребятам это, наоборот, очень нравилось, ведь запах сигарет, точно отличительный знак, как бы говорил об учительнице химии, что она была одной из них, нарушая таким образом привычные правила, нежели далёкой и надменной, как другие педагоги, которые всегда указывали школьникам их место. Но вскоре весёлые, беззаботные манеры обнажили скрытое двойное дно её личности.



То, что казалось природным очарованием и открытостью ума, в действительности было не слишком умело замаскированными вульгарностью и фамильярностью её громкой, необузданной натуры. Подлеснова кривлялась на уроках и строила рожи, точно в классе исчезал учитель и появлялась развязная мартышка. Особым развлечением было жонглирование тряпкой, которой вытирали мел с доски: она летала по классу, то задевая учеников, то стены, то падая в раковину или горшки с цветами, – от этого в воздухе и так тяжёлом, чтобы дышать, поднималась ужасная белая пыль, которая оседала на парты, одежду, сумки. Мне было стыдно и неприятно смотреть на этот странный, недостойный спектакль. И поначалу озадаченная, а затем отвращённая, я не могла смеяться над происходящим, как делали многие. И первый раз мне в голову закралось сомнение, пришла мысль о том, что настоящий учитель никогда не должен опускаться до подобных уличных трюков, а – иметь достоинство и честь.

Эта, любимая многими, учительница оказалась хитрой интриганкой, которая всеми силами старалась заслужить расположение большинства, не гнушаясь двусмысленными шутками, неуместными и обидными замечаниями, разжигавшими ещё большую жестокость в сердцах учеников, развращавшая школьников панибратскими отношениями с ними. Популярность учительницы химии среди хулиганов, троечников и лоботрясов была заработана искусной игрой на публику. Подлеснова пускала в ход дешёвые приёмы грубых издёвок над более слабыми, неуверенными, нелюбимыми учениками класса, чтобы, шутя и забавляясь, заручиться поддержкой остальной своры, которая, разинув рты, внимала каждому её слову и, чувствуя за собой сильный тыл, добивала несчастных одноклассников, зная заранее о полной безнаказанности своих варварских поступков. А когда в классе возникали конфликты и споры, всё с той же неотразимой улыбкой Подлеснова умывала руки, наслаждаясь накалом страстей, вставая ни на сторону правду, а – силы большинства.  С её молчаливого согласия десятый учебный год стал для меня невыносимым и трагическим.


8D8A2938.jpgВсё началось с прихода в наш класс нового ученика. Сенотов был высоким, сутулым, худым мальчиком в очках, за которыми он точно прятался от мира; и страх этот делал его глаза напряжёнными, как от непроходящего внутреннего спазма, – в них застыло пренебрежение к окружающим и какое-то ещё необъяснимое диковатое выражение. Лицо его было усеяно мелкими рытвинами и красными юношескими воспалениями. И этот мальчик никогда не снимал строгого костюма, точно ходил на работу и его должность требовала официального облика. Он был умён, даже необыкновенно умён, он хорошо говорил и был остроумен, только шутки его больше напоминали саркастичные замечания, и никогда не были сердечными или задорными. И сила разума, к сожалению, не могла заменить опустошённость души этого молодого человека и отсутствие в нём человечности. Это был отчуждённый, бесчувственный гений, замученный с ранних лет невыполнимыми ожиданиями своих родителей, съедаемый тщеславием и неуверенностью в себе. И когда впервые в школе появилась мать нового одноклассника, я почувствовала сострадание к нему и некое родство душ, – ведь мы оба были жертвами властных родителей. Мать Сенотова, огромная, как глыба, была женщиной средних лет, с громовым голосом и замашками прокурора, – она сразу вступила в родительский комитет школы и решала все спорные вопросы, изрыгая свои требования и претензии на людей, которые дрожали перед ней и пресмыкались. Она кричала так громко и ужасно, испепеляя взглядом, что никто не мог выдержать подобного испытания и в попытке скорейшего спасения соглашался на всё и бежал куда глаза глядят. Перед матерью Сенотов точно превращался в призрака, молчаливо и бесшумно скользящего за необъятным силуэтом своего повелителя. Но внутри мальчика, казалось, клокотала буря протеста и неповиновения, и, как только мог, он старался выслужиться перед самим собой, доказать, что никто другой кроме его матери, никогда не будет управлять им, и для того было необходимо, чтобы все остальные подчинились его воле. Своим умом и манерами Сенотов быстро заслужил расположение учителей, которые предложили его на роль старосты класса. Избрание состоялось почти единогласно. И теперь новый вожак нуждался лишь в преданной свите. На роль верного, но недалёкого пса-телохранителя был выбран скуластый и озлобленный Виноградов. И поведением, и обликом он прекрасно подходил на роль вышибалы: наглый, дерзкий, задиристый и беспринципный подросток, с бритой головой, массивными кулаками, похожими на две дубины, крошечными чёрными глазками-бусинками, походкой вразвалочку и сиплым голосом – всё было при нём для нового ответственного назначения. А на роль шута и прихвостня избрали крошечного женственного светловолосого мальчика Сашеньку. Рядом с высоким Сенотовым он едва доставал до пояса своему покровителю и быстро перебирал ножками, когда они вместе шли по коридору.


Как вода точит камень незаметно изо дня в день, так же незаметно, по чуть-чуть, не совершая откровенных и опрометчивых действий, лучший способ уничтожить человека – это тихо и медленно разливать желчь перед каждым его шагом, никогда не создавая прямой конфронтации, а лишь высмеивая жертву, раззадоривая окружающих, чтобы от хохота и криков не были слышны призывы о помощи; чтобы человек захлебнулся в насмешках, чтобы его не воспринимали в серьёз; чтобы всякие его действия вызывали вихрь маленьких издёвок, каждая по себе почти невинных, но вместе они были похожи на град острых шипов, которые кололи меня невыносимо, и негде было скрыться от этих уколов. Каждый мой ответ на уроке комментировался в саркастичной манере; задира и садист Виноградов не мог сдержаться ни на мгновение, и класс преданно отвечал ему громким смехом, а учителя молчали, считая недостойным вмешиваться не в свои дела. Никто не мог справиться с обнаглевшей, неприкасаемой троицей, и они, как стервятники, прыжками удаляющиеся от добычи при появлении более сильного противника, зная, что крылья всегда спасут их, чувствуя свою безнаказанность, уходя всегда возвращались, чтобы нанести новый неожиданный удар. Как мало нужно, что раздавить человека! Не нарушая законов, не касаясь физически, меня мучили постоянным напоминанием, что я жалкое посмешище, которое терпели только из страха перед моей властной матерью-учительницей. Они подбирались всё ближе, но никогда не дотрагивались, чтобы я не могла поймать их за руку, предъявив доказательство их злодеяний. Как хитро, как искусно была выстроена их игра!


Я помню новогодний вечер двадцать шестого декабря две тысячи первого года, перед началом зимних каникул, когда весь класс собрался на праздничное чаепитие и карнавал. За несколько дней до этого мальчики сообщили, что приготовили для девочек необыкновенный сюрприз. Одноклассницы переглядывались, взволнованные интригующей новостью. Когда все ученики, каждый в своём нарядном карнавальном костюме, расселись за накрытые столы, где пестрели разные сладости, и начали разливать чай и газированную воду, Сенотов и двое его верных слуг объявили, что хотели бы присвоить каждой девочке класса особый титул, подчёркивающий наиболее яркое достоинство её личности; а чтобы всё было по справедливости, все мальчики класса дружно голосовали за каждую кандидатуру. Конечно же, мне хотелось какого-то приятного титула, но я не могла искренне от всего сердца рассчитывать на это, и тихий, смиренный, голос внутри меня подсказывал: «Тебя, наверное, и вовсе забыли…» «Как жаль…» – мысленно ответила я. В тот день я высоко убрала свои тёмные волосы, уложила их мягкими волнами, одела струящееся платье до пола из голубого атласа и белую шёлковую шаль, а на шею – тонкую нитку бус из горного хрусталя, – моей героиней была Татьяна Ларина, – и впервые за долгое время я ощутила себя красивой и особенной, и пусть только благодаря костюму и всего на один вечер, но мне хотелось наслаждаться каждым мгновением.


Королевой красоты назвали, без сомнения, первую красавицу класса, по которой все мальчики сходили с ума. Дальше следовали милые титулы принцесс и более скромных мисс-обаяния или улыбки, шарма и грации. Каждой девочке аплодировали, дарили кулёчек со сладостями и весь класс наполнялся радостным смехом и возгласами. И вот уже не осталось больше номинаций – скоро всё закончится и можно будет попробовать пирожные, которые так заманчиво лежали на тарелке рядом со мной. «И последняя наша номинация! – вдруг, давясь от смеха, громко произнёс Виноградов. – Пеппи Длинныйчулок – весельчак нашего класса! Вера!!! Прошу, прошу! Не стоит стесняться!» Ведущий кланялся, как шут, и зазывал меня рукой, а Сенотов и маленький Сашенька широко улыбались рядом с ним. Я колебалась, не зная, как вести себя, – всё это больше походило на дурацкую шутку, и я не хотела оказаться в глупом положении, приняв её за чистую правду. «Прошу, прошу!» – настаивал Виноградов, и наглая улыбка растягивала ещё шире его тонкие сухие губы. Взгляды всех обратились на меня: девочки хихикали, прикрывая руками лица, а когда я встала и, придерживая длинное платье, направилась за своей наградой, мальчишки засвистели и затопали ногами. Одна из девочек, ехидно сказала мне в спину: «Не ту причёску сделала! Тебе больше подошли бы косички с проволочками, чтобы торчали в разные стороны, как у Пеппи!»


В одно мгновение я почувствовала, что моё прекрасное платье было самой ужасной насмешкой из всех. Как нелепо, наверное, оно выглядело на мне, как не соответствовало тому, что творилось со мной. Будь я одета в костюм клоуна, я и то чувствовала бы себя больше на своём месте. Но это изысканное, утончённое платье, шуршащее тонкими многослойными складками, переливавшееся, точно перламутр, на свету, было ошибкой!



Январь, первый месяц нового учебного полугодия, был в самом разгаре. Ещё один день в школе. Вот-вот должен был начаться третий урок – урок истории. Я уже давно не заходила в класс вместе со остальными ребятами. Я дожидалась в коридоре звонка и проскальзывала перед учителем – это была моя отчаянная попытка хоть как-то защитить себя, избежать издёвок во время перемен. Учительница, маленькая, похожая на толстую курочку со взбитым гребешком, опаздывала и когда увидела меня в нерешительности перед классом, добродушно сказала входить и не дожидаться её, – она должна была ещё захватить наш журнал. Больше всего на свете я боялась заходить в класс – это было самое страшное испытание для меня, когда все кровожадные, любопытные и полные жестокости взгляды, как один, обращались на открытую дверь, в которой дрожа появлялся мой силуэт. Я мысленно сжимала кулаки, стараясь уговорить, успокоить себя, что это ничего, что нужно сделать всего лишь несколько шагов, пройти несколько метров, не замечая никого, не глядя никому в глаза, – только вперёд, к своему месту, скорее, чтобы открыть учебник и спастись в нём. Этот единственный шаг, который нужно было сделать, чтобы переступить порог класса, один шаг, отделявший меня от моих врагов, казался непосильным. Всё моё тело слабело и отказывалось слушаться. Страшное усилие было бессмысленным. Для чего это творилось со мной?


Я немного помедлила на пороге – почти все обернулись на меня и затихли. Наступило такое странное молчание, что внутри у меня всё сжалось, мне хотелось бежать прочь, как можно дальше, чтобы никогда больше не видеть этих лиц, этих уродливых людей-подонков. Я испугалась этого молчания. Оно было напряжённым и неестественным, оно было затишьем перед бурей, когда воздух сгущался, тяжелея, и становился почти чёрным. Однажды в этом самом классе, только год назад, я вошла в такую же тишину, которая охватила меня со всех сторон, но тогда я, ничего не подозревая, не глядя как всегда в глаза моим одноклассникам, прошла на своё место и села. И в тот самый момент я ощутила холод под собой: вогнутое сидение стула было аккуратно заполнено водой. Я ахнула от неожиданности, а класс разразился неистовым смехом. Они подловили, подкараулили меня, затаились, как стайка трусов, чтобы напиться, напитаться из моего унижения. Воспоминание жгло меня, и теперь, прежде чем сесть снова на своё место, я незаметно ощупала стул – он был сухим. Я медленно опустилась, гадая, что ещё могло предвещать это зловещее молчание.


Вскоре в класс вошла учительница. Она торопливо поздоровалась с нами и сказала, что после объяснения новой темы урока, хотела бы повторить уже пройденный материал, опросив нескольких учеников. Я хорошо подготовилась и была спокойна, когда очередь дошла до меня, в самом конце урока. «Вера, пожалуйста, мы тебя слушаем…» – добродушно обратилась ко мне учительница истории. Я не помнила уже слов, которыми начала свой ответ, потому что, не успев договорить даже одного предложения, я услышала вторящий мне, извращающий каждое слово, громкий въедливый шёпот Виноградова. Класс в изнеможении разразился смехом, а я застыла с бесшумно шевелящимися губами, с которых слетали теперь непонятные, бессвязные обрывки фраз. Я затихла, а учительница сказала: «Ну, хватит, хватит, ребята! Тише! Вижу, что вы устали, лучше продолжить на следующем уроке. Спасибо, Верочка! Садись!»


8D8A2936.jpgЯ оглянулась в сторону Виноградова – он и его друзья всегда сидели вместе на уроке истории, сбоку от меня в соседнем ряду слева. Сенотов в оцепенении впился в меня глазами, подхалим Сашенька точно любовался своим господином в этот момент, а Виноградов, немного наклонив голову так, что тень от мощных надбровий скрыла полностью его глаза, ухмыльнулся мерзко и с вызовом, не размыкая губ, приподнимая лишь уголки, – это было лицо победителя, безжалостного, неумолимого, упивающегося своим могуществом над поверженной жертвой, – сладость тщеславия наполняла всё его существо, он лучился своей низменной радостью. Мне стало холодно и что-то болезненно забилось под рёбрами, – я больше не слышала ничего вокруг себя. Мне казалось, что я не смогу дожить до конца это дня, до конца этого урока. Я могла умереть! А в голове звучал только один вопрос: «Сколько же ещё?»


Сдерживая рыдания, я выбежала из класса, как только прозвенел звонок. Меня трясло как от озноба. Кости ломило. Куда могла я бежать, что делать дальше? Я шла по коридору быстрым шагом – лица встречных детей казались мне перекошенными, искажёнными, точно отражения кривых зеркал. Смех, доносившийся с разных сторон, слышался мне смехом издевательств надо мной. Мне было физически больно, когда в толпе я встречалась с кем-то глазами, и тут же я отворачивалась в другую сторону, натыкаясь на новую пару равнодушных или хохочущих глаз. Что же это?! Где же мне скрыться, где спрятаться? Я не могла больше видеть всего этого, слышать эти крики! Я совсем одна среди ревущей толпы! Добейте уже меня! Прекратите! Слышите?! Прекратите терзать меня!!! Я больше не могу, я устала! О! Если бы вы все знали, как я устала! Как ненавижу вас всех! Как до смерти мне надоели ваши лица! Сколько же ещё, боже?!! Сколько может ещё вынести человек?!!


У меня в висках стучало… Я ворвалась в класс химии, где в одиночестве, дожидаясь нового урока, сидела наша классная руководительница.


— Пожалуйста, не могли бы Вы отпустить меня домой? Я плохо себя чувствую... – взмолилась я, приблизившись к ней.


— Что опять стряслось? – раздражённо спросила Подлеснова.


Я колебалась, у меня не было сил рассказывать о том, что произошло, – мне нужно было просто уйти.


— У меня болит сердце. – негромко сказала я.


— У тебя всё время что-то болит, Вера. Нет, я тебя не отпускаю. Отдохни на перемене и возвращайся на урок! – лицо классной руководительницы было совершенно безразличным.


Я вышла из кабинета химии… Следующим уроком в расписании был английский. В десятом классе, как когда-то в первом, я снова училась в группе своей мамы. Сломя голову я побежала в её класс – она тоже была одна в кабинете. Запыхавшись, я горько заплакала, потому что нечто, давившее изнутри, вдруг отпустило, и я уже не могла сдержать своих чувств. Заикаясь и давясь от слёз, я рассказала маме о том, что произошло. Я сказала, что ухожу с уроков и мне нет больше дела до моей классной руководительницы, – она перестала существовать для меня.


Ирония всей ситуации заключалась в том, что Сенотов, попав в нашу школу как способный и талантливый ученик был зачислен в мамину группу. Только тогда, оказавшись в безопасности её кабинета, я вдруг осознала, что сейчас этот мальчик, который всего несколько минут назад вместе со своими дружками наслаждался моими страданиями, вот-вот переступит порог этого класса, – внутри меня тут же вспыхнул злорадный огонёк. Заплаканная, с красными глазами, я сидела не на своём привычном месте, а на задней парте, одетая в тёплую куртку, готовая оставить этот день и выйти из школы. Прозвенел звонок – мои одноклассники стали заходить в кабинет английского языка. Они не сразу заметили меня в самом конце класса и недоумевающе смотрели друг на друга. Я гадала, куда же в мгновении ока делся весь их задор и смех, что же они больше не хохотали, не подшучивали надо мной? Неужели мои распухшие веки и мокрый нос не казались им забавными? Одним из последних в класс вошёл Сенотов и, заметив устремлённые на него глаза ребят, осмотрелся по сторонам, и, когда его взгляд остановился на мне, Сенотов побледнел. Моя мама сидела за своим столом, молчаливая и грустная. Она ничего не сказала и не поздоровалась радостным бодрым голосом, как делала это всегда; она увидела своего нового ученика, подошла к нему и осторожно наклонившись, что-то шепнула на ухо, – как ошпаренный Сенотов выскочил из класса.


Я проводила его глазами, повязала шарф, надела шапку и, пока мама начинала урок, вышла из класса, бесшумно закрыв за собой дверь. В коридоре больше никого не было, а я направлялась домой.



Присланный точно злым провидением, вечером к нам неожиданно приехал мой отец. Он застал меня подавленную и уставшую. Наивная надежда зародилась во мне, что рассказав этому человеку о том, что случилось в тот день, я наконец-то разбужу в нём отцовские чувства, и он поймёт и пожалеет меня. Какой же глупой я оказалась! Отец, не позволив мне закончить, обрушил на меня страшные слова осуждения, упрекая в том, что я вела себя, как маленькая несмышлёная девочка, которая до сих пор не научилась решать свои собственные проблемы и неоправданно желала защиты других людей. Он словно убил меня своей чудовищной, совершенно нечеловеческой бессердечностью. Я зарыдала от его слов и мне хотелось хлестать его по лицу и кричать ему, что он как мой отец никогда ничего не сделал для меня. Вступался ли он когда-нибудь за ту, другую, свою единственную законную дочь, или также прятался, поджав драный хвост? Этот жалкий трус только раз принял участие в моей жизни, тогда – много лет назад, – когда не смог сдержать своих низменных желаний, встретив мою маму. Где был он, когда свора поганых собак кидалась на меня со всех сторон, а он лишь откупался от меня деньгами? Неистовая злоба овладела мной, и я закричала на него, обзывая подонком, повторяя, чтобы он убирался и больше никогда не переступал порог этого дома. Вытолкав его за дверь, я вбежала в нашу с мамой комнату и упала на постель, не в силах больше держаться на ногах.


Когда позже с работы вернулась мама, я сидела посреди комнаты, безликая и прозрачная, как тень. Слёз больше не осталось. Я не чувствовала ничего. На своём письменном столе я собрала все школьные учебники и, не поворачивая головы, произнесла: «Мама, я больше не пойду в школу». В тот же вечер, успев до закрытия дверей, мы вдвоём сдали учебники в школьную библиотеку. Я не знала, что будет со мной дальше. Мне не нужны были ни оценки, ни учёба, ни школьный диплом – я больше не могла видеть и ощущать на себе людскую ненависть. Я больше не могла проходить каждый день по коридорам, получая всё новые удары в спину, выслушивая все омерзительные имена, которые давали мне даже люди, не знавшие меня лично. Я больше не могла входить в класс, где два десятка глаз только и ждали моего промаха, моего падения, чтобы потом добить до конца, – никакое образование, никакое будущее не стоило этого! Я перестала видеть образ конечной цели… Никто не мог защитить меня, никто не мог оставить меня в покое, – так ради чего же должна была я продолжать жертвовать собой и притворяться, что всё идёт своим чередом, что всё так и должно быть? Я гадала, как могли мои учителя спать спокойно ночами, зная, что все эти годы они потворствовали кучке ублюдков, что не выполнили своего человеческого и профессионального долга, – как могли они после всего этого носить доброе имя учителя?


На следующий день в школе начались разбирательства. Классная руководительница хлопала своими выпученными глазами, как фарфоровая кукла, не понимая, что же такое случилось. Завуч старших классов уговорила меня прийти на встречу с учениками, которых моя мама от моего имени обвинила в случившемся. И снова поддавшись своей неиссякаемой юношеской наивности, я шла на эту встречу в надежде на реванш, в надежде услышать слова раскаянья, но мои истязатели были, несомненно, хитрее и находчивее.


Войдя в тесный кабинет завуча, я увидела всех вместе: Сенотова, Виноградова и маленького Сашеньку, сидящими бок-обок за одним столом, а завуч застыла у окна, скрестив руки на груди. Мои бывшие одноклассники были похожи на прилежных зайчиков, аккуратно сложивших перед собой лапки и поджавших ушки. Они принадлежали тому циничному поколению подростков, которые, давно оставив забавы детского времени, знали силу своих умов и тел; но буква закона, бывшая на их стороне как несовершеннолетних, защищала их, словно тяжёлая броня, от любого наказания, которое неминуемо настигло бы взрослых, – в этом было их преимущество: лгуны и трусы – они не гнушались ничем. Вопреки внешнему смирению они смотрели на меня торжествующе, как победители, выказывая своё превосходство – они знали, что я проиграла последнее и решающее сражение. И это встреча, на которую я надеялась, как на последнюю возможность восстановить справедливость, обернулась для меня лишь ещё большим унижением. Ненавистная троица томилась желанием напоследок потешить себя созерцанием моей боли и беспомощности. Первым заголосил маленький Сашенька, который стал жаловаться, как я изводила его, бедного и неопытного мальчика, своим пристальным и тяжёлым взглядом, наверное, намекая на что-то неподобающее; а он не знал, как спастись от моих преследований, и поэтому был вынужден обороняться. Я не верила своим ушам! Я бы смеялась от души, если бы могла, и мне хотелось сказать этому жалкому существу, что единственными, кто мог бы заинтересоваться его особой, были его друзья, по ошибке принявшие его за девочку. Сенотов молчал, как будто потерял способность говорить, позволяя своим прихвостням делать за него всю грязную работу, он избегал смотреть мне в глаза и лишь изредка бросал быстрые колючие взгляды, полные ненависти и какого-то необъяснимого ужаса. Виноградов лучился всепоглощающим чувством собственного достоинства и блаженства от осознания своего триумфа. Теперь, наверное, представлялось ему, вся школа склонила бы свои головы перед ним, отдавая дань его изобретательности и силе: наконец-то нашёлся настоящий герой, избавивший их от ненавистного урода и изгоя. Разве мог этот мальчик надеяться на такой невероятный эффект собственных поступков? Всё, на что не так давно он рассчитывал, – это публичное унижение того, кого он презирал. Да, это было необыкновенно приятно каждый день изводить, уничтожать меня и пить всласть моё отчаянье, питаться моим страхом и смятением, купаясь в лучах славы и ощущении собственной значимости и силы. Как же было приятно втаптывать в грязь беззащитного, безоружного человечишку – тогда всё внутри вспыхивало огнём тщеславия и господства. Как упивался он этими тёмными чувствами – настоящим счастьем того, кто не был способен испытывать никаких иных переживаний.


Когда, наконец-то, мне позволили говорить, я рассказала, как стали нестерпимы для меня все насмешки, все грязные и грубые шутки, которые слышались в классе во время моих ответов на уроках; как несправедливы были все издёвки надо мной, но больше всего, я сказала о том, что не могла понять, постигнуть смысла только одного: почему нельзя было просто оставить меня в покое? Я чувствовала, что не справлялась с собой и теряла способность оставаться спокойной. Слёзы, которые я сдерживала как никогда раньше титаническими усилиями, больно жгли мои веки, и я знала, что если хоть одна слезинка скатится вниз, то это только обрадует моих врагов. Я опустила глаза, в ушах стоял звон, и я ощутила предательскую слабость во всём теле, а дальше кто-то сказал: «Потому что ты раздражаешь!» Я не могла узнать голоса – я была как во сне. Мне вдруг так сильно захотелось уйти из этого ужасного тесного кабинета, чтобы больше никогда не видеть всех этих людей. Что я делала среди них, на что надеялась? Земля горела подо мной, она вот-вот должна была содрогнуться и разверзнуться, беспощадно поглотив меня. Не помню, как закончилась встреча, не помню, как покинула я кабинет завуча. Я двигалась в полузабытье, машинально передвигая ногами. На первом этаже школы я случайно столкнулась с классной руководительницей Подлесновой. Она остановила меня и сказала: «Так что же ты решила, Вера?» Глядя на эту неприятную женщину, я видела её и не видела одновременно. «Я ухожу…» – тихо ответила я. И вдруг по лицу учительницы промелькнула тень облегчения: «Ну и хорошо, одной проблемой у нас станет меньше…» В мгновение ока я очнулась от своего забытья – меня, как обухом по голове, ударили слова бывшей классной руководительницы. Вот почему она не могла помочь мне и защитить: как все остальные, она просто надеялась избавиться от меня, и теперь её мечта сбылась. Мысленно я толкнула её со всего размаха, чтобы она неслась кубарем по коридорам школы, чтобы вздрагивала и подпрыгивала, а её кукольные глаза при этом хлопали бы и вылетали из орбит, не зная устали.



Не было человеческого закона, который остановил бы тех, кто так самозабвенно уничтожал, изживал меня каждый день моей жизни в школе, вдохновляя своим примером других. И нет названия для таких преступлений, нет наказаний за них – всё забудется со временем, всё станет неважно – всё это были детские шалости, пустяки, невинные шутки. Но когда в человеческое сердце закрадывается зло, которое побуждает нескольких нападать на одного, которое оставляет безразличными тех, кто мог бы помочь? Чувство страшной несправедливости душило меня, и, захлёбываясь слезами, я писала в дневнике имена тех, кто своей ненавистью превращал мою жизнь в кошмар, пока я училась в школе все эти долгие девять с половиной лет. Я ненавидела их, я желала, чтобы они горели в аду, чтобы им было пусто, чтобы возмездие нашло рано или поздно этих подонков, чтобы где-то когда-то кто-то относился бы к ним точно также; и тогда, возможно, они поняли бы, что сделали со мной. Мне хотелось душить их собственными руками, и лютая ненависть, которую нельзя было излить никуда, горечь от собственной слабости, от осознания чудовищной неоправданной жестокости, становились лишь сильнее – я не могла ничего – я склонила голову и ушла. Их взгляды и голоса ещё долго преследовали меня, и мысленно я вела с ними страшный бой. В отчаянье я била кулаками подушку – не было и не будет никогда справедливости, сколько бы я ни мечтала о ней! Самодовольные, наглые, упивающиеся своим могуществом, жалкие человечишки будут продолжать жить и наслаждаться каждой минутой.



Оставшуюся часть года я больше не училась, пытаясь осмыслить и пережить всё, что случилось со мной. А когда закончилось лето, я поступила в школу-экстернат, где за один год прошла программу двух лет и вовремя закончила школу. Мама доработала учебный год в прежней школе и перешла в другую. Больше она уже не преподавала английский язык там, где училась я.



В начале учебного года в школе-экстернате я сделала запись в своём дневнике: «Я не могла прийти в новую школу, в новый класс с теми проблемами, которые накопились у меня за последние два года. Ту Веру, которая бросила учёбу в середине десятого класса, которая не спала ночами и плакала почти каждый день, – такую Веру не должен был увидеть новый мир, в который она вступила тогда, 15 сентября 2002 года. Первое, что я сделала, когда подошла к своему новому классу: произнесла радостное, дружелюбное приветствие и широко улыбнулась, – всё это должно было показать мою открытость миру и раскрепощённость. В тот день я надела на себя маску, вошла в роль, с которой блестяще справилась. Внутри меня появился словно ещё один человек, который просыпался, оживал в школе и замирал за её пределами, и тогда внутри были пустота и боль, с которыми я ожесточённо боролась».



8D8A2933.jpgЧетыре года спустя после окончания школы, когда мой ненавистный образ должен был бесследно стереться из памяти бывших одноклассников моей первой школы, я ехала в маршрутном такси; водитель остановился, чтобы подобрать нового пассажира, дверь открылась, и на пороге показался молодой светловолосый человек. «Ааааааа! Здаааааа-рово, карга!» – завопил он с порога перед лицами удивлённых пассажиров. Я сидела в глубине салона и бросила на него лишь беглый взгляд, точно никогда раньше и не знала. Но когда-то мы действительно учились вместе – это был Зиновьев, сухой и жилистый мальчик, с крючковатым носом и сальной улыбкой, похожий на безобразного деревянного чёртика, выскакивающего из коробочки с сюрпризом, или сына Кощея Бессмертного. Он всегда был шутом и нахалом, мечтавшим, наверное, развлекать людей на свадьбах и ярмарочных гуляньях. Именно он, ещё в начальной школе, преуспел больше остальных, придумывая мне обидные имена, образованные от моей фамилии, – время его совсем не изменило.


(Из книги "История маленького человека")

Tags: Битва, Боль, Детство, Добро и Зло, Школа
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments