Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Category:

Школьные годы. Часть 3

8D8A2919.jpgЧитать начало и вторую часть


Единственная отличница нашего класса – маленькая рыжеволосая девочка Оленька, которая на год раньше обычного пошла в школу, была младше своих одноклассников и безобидна, как плюшевый пасхальный кролик. Её все уважали и не осмеливались портить с ней отношения, потому как в каждом лоботрясе теплилась надежда, что однажды дружба с отличницей могла бы ему пригодиться: однажды девочка позволит списать своё домашнее задание или контрольную работу, или подскажет нужный ответ. Оленька никогда никому не грубила, никого не обижала, не вмешивалась в споры или ссоры, как бы оставаясь выше низменных противоречий, всегда дружелюбная, солнечная, источающая только радость, – она олицетворяла собой девочку-мечту, которая нравилась всем ученикам и учителям; а её поступки и решения были правильными без исключений и всегда оправдывали ожидания, возложенные на неё как родителями, так и педагогами. Но я не верила, как кто-то мог быть столь безупречен и знал выход из любой ситуации, живя по правилам, как рыба в воде.


Оленька никогда не придерживалась неудобных или двусмысленных взглядов на жизнь, не совершала рискованных поступков и любила всё, что было положено любить примерным девочкам её возраста. Она всегда поздравляла учителей с праздниками, выбирая самые подходящие слова пожеланий. А когда однажды на уроке граждановедения в седьмом классе учительница попросила нас нарисовать, как аллегорически каждый представлял себя, Оленька, с улыбкой, застывшей на губах, изобразила цветочек: его личико-сердцевинка улыбалось так же ясно, как и сама художница, а лепестки были всех цветов радуги. Я же нарисовала девочку, смотревшую в окно, повернувшуюся спиной к зрителю. Учительница долго и грустно разглядывала мой рисунок, а потом сказала, что не может принять такое виденье: слишком печальное и равнодушное было моё восприятие себя – не очень хорошее по отношению к другим людям. «А вот у Оленьки… – сказала учительница, – радостный цветочек, потому что она и сама такая!» Девочка от этих слов скромно потупила взор и засияла, как утренняя заря.

Годом позже на уроке литературы, когда мы проходили «Евгения Онегина» и Оленька часто сидела за мной, я как-то раз обернулась к ней и взволнованно воскликнула, что мне необыкновенно понравилась поэма, и я никак не могла дождаться мгновения, когда меня попросили бы прочитать вслух отрывок, который я выучила; а понравилось ли ей произведение – вот что хотелось мне узнать. Моя одарённая одноклассница, улыбаясь ещё светлее, чем обычно, ответила как бы мимо меня: «Ааааа! Я это читала ещё в детстве. Пушкин – придурок!» От таких неожиданных слов я опешила и больше ничего не добавила.


Да, наверное, живя по уставу, слепо следуя предписаниям других, совершая лишь правильные поступки, теряется всякое ощущение хорошего и доброго; и оттого, глядя на такого человека, невозможно увидеть тонкую грань, отделяющую его истинные мотивы от мнимых, которые продиктованы ролью, навязанной ему обществом. Как заманчиво и легко было жить ложной благодетелью, не тою, что ощущается в сердце, а той, о которой шепчет напуганный разум, спасая себя от тяжёлого выбора – ужаса быть непринятым, когда бы все увидели истинное лицо человека – его самого, каким бы он ни был. От этого в облике Оленьки было что-то обезличивающее, универсальное, удобное для всех и каждого – черты, которые нельзя было запомнить и описать.



Чем старше я становилась, тем тяжелее мне было, тем острее я ощущала унижение каждого дня в школе, которое превращалось в настоящую пытку и наполняло меня всё большим страхом. Я не могла ничего…


Однажды, после очередной злобной выходки своей одноклассницы – крошечной девочки-сплетницы, у которой всё время чудовищно пахло изо рта, – я выбежала из класса и переводила дыхание, собиралась с силами. Ко мне подошёл мальчик Кирилл, один из немногих, кто оставался в стороне и не преследовал меня.


— Почему ты, Вера, ушла? – спросил он.


— Чтобы грязью не поливали! – раздосадовано ответила я.


— Я бы её так обложил, чтобы она не опомнилась! – воскликнул мой одноклассник.


— И как бы я это сделала, неужели матом?


— Ну, не матом… а, например: «Ну ты, Гнома! Заткнись!!!»


— Нет… я так не могу… – не поднимая глаз, тихо сказала я.


— А зря! – добавил Кирилл и пошёл по своим делам.


И в этом моём «не могу» было больше, чем просто неверие в собственные силы, больше, чем сомнение. Я считала ответную агрессию грехом: меня учили, что это грех, иначе, как могла бы я так долго сносить все издевательства дома? Как и там я не могла защитить себя от произвола бабушки и тирании мамы, так и в школе я была безоружна, окружённая со всех сторон стервятниками, которые оглушали меня своим омерзительным визгом и жаждали моей крови. Меня учили не сопротивляться, не отвечать злом на зло, и оттого я не могла даже на словах, при помощи брани или ответных оскорблений, заткнуть глотки своих истязателей. Вместо этого я давилась от обиды и боли, накапливая лютую ненависть, мечтая о возмездии. И чем больнее мне было, тем ожесточённее я рисовала в своём воображении картины страшной расправы над этими извергами. И каждый раз после стыдилась своей злости, своей ярости, которые никак не могли вырваться наружу, и в молитвах я постоянно просила бога простить меня.


Единственный человек, с которым в седьмом классе мне всё же удалось наладить добрые отношения после трёхлетней ожесточённой вражды в начальной школе, была девочка Ира. Вот она-то действительно повзрослела и стала серьёзно настроена по отношению к жизни и решениям, которые принимала. Однажды Ира подошла ко мне на перемене и очень просто, без объяснений и оправданий, сказала, что поскольку мы стали старше, пора бы и примириться. В мгновении ока я забыла все прежние обиды, и мы горячо пожали руки. Ира, в отличие от меня, была по-прежнему девочкой с боевым характером, громким голосом и цепким умом, – она всегда могла постоять за себя, но в седьмом классе что-то переменилось в воздухе, окружавшем её: выделяясь силой духа, стойкостью и каким-то необыкновенным, почти философским, пониманием жизни, Ира стала ощущать отчуждённость других девочек – это невозможно было бы описать словами – это было неуловимое дуновение, остатки других чувств, которые улавливались в интонациях её прежних подруг. Многие из них, превращаясь в девушек, всё чаще вслух фантазировали о будущем замужестве, детях и разных проблемах взрослой женской жизни. Ира же, с присущим только ей королевским достоинством, заявляла, что никогда и ни от кого не будет зависеть, что замужество не интересует её, что предназначение мужчин для неё заключалось совершенно в других функциях. Эта независимая девочка вызывала своими смелыми разговорами искреннее недоумение у традиционно воспитанных одноклассниц. И, наверное, вот это самое ощущение чуждости нашему окружению, сблизило меня с Ирой – всё-таки противостоять течению было легче вдвоём.



Моя новая классная руководительница, женщина с истерическим нравом и слезящимися глазами, преподававшая кройку и шитьё, а также домоводство, относилась к Ире настороженно и откровенно осуждала её взгляды, точно свободолюбивая ученица подрывала своим мировоззрением всю систему ценностей, на которой учительница труда строила педагогическую деятельность. Ко мне классная руководительница тоже не испытывала тёплых чувств благодаря той славе, которая ходила обо мне в школе, и, конечно же, ей не нравился властный и независимый характер моей мамы, приходившейся ей коллегой.


Одноклассницы очень любили уроки труда из-за той особой домашней атмосферы, которая так отличалась от организации всех остальных уроков. Девочки садились вместе и начинали шить: сначала кухонные прихватки, потом фартуки, потом юбки – и кружок рукоделия походил на сбор воспитанниц пансиона для благородных девиц. Щебечущие хохотушки кривлялись, стараясь вести себя, как молодые женщины. Все недостатки, все отрицательные черты женского характера неизменно проявлявшиеся, когда слишком много женщин собиралось вместе, невозможно было сосчитать: увлечение и следование приметам, суеверность, граничащая с невежеством, дотошная мелочность, жадность, зависть к успехам своих подруг, слащавый сентиментализм, заменявший доброту и чуткость, хвастливость и наигранное кокетство. С позволения учительницы, которая чувствовала себя королевой муравейника, они сплетничали, обсуждая мальчишек, других учителей и знаменитостей, о жизни которых узнавали по телевизору. Многие говорили, повторяя манеры и тембр голосов взрослых женщин, хвастаясь опытностью в том или ином житейском вопросе. Часто среди них звучали те самые, присущие только женскому лексикону, выражения, которые не осмелился бы использовать ни один другой человек, если только ни хотел бы, чтобы в нём заподозрили девочку, в кружевном платьице: «деваньки», «дочурки», «лапуленьки», «красотуленьки», «хорошули», «женское счастье», «колдовать на кухне», «хлопотать по дому» и так далее и тому подобное. В этот момент мои одноклассницы становились больше похожи не на изысканных юных леди, а на холёных купеческих дочерей, которые, гадая при свечах, наперебой обсуждали своих суженных, будущую супружескую жизнь и выбирали имена деткам. По временам я вглядывалась в лица девочек, уже тронутые цветом помады или румян, взятых из косметичек матерей, и гадала, зачем вообще было нужно им образование. Не успев переступить порог выпускного класса, многие из них станут переваливаться утиной походкой, вынашивая своих первенцев, а после успешного разрешения и вовсе потеряют интерес к каким-либо сферам жизни, кроме забот о доме и ежегодно увеличивающемся потомстве. Для таких девиц вполне достаточным было бы обучения грамоте, основам счёта до ста и приготовлению праздничного застолья – никогда и ни в чём больше они не проявляли своей заинтересованности. Разве хотели они стать учёными, врачами, археологами, исследователями дальних уголков планеты, космонавтами, писателями или художниками? Нет, до мозга костей мои одноклассницы были тем посредственным воплощением женского пола, которое, не оставляя после себя ничего, отбрасывало длинную грязную тень даже на тех женщин, которые стали выдающимися личностями. И я чувствовала себя безнадёжно чужой в этом царстве пёстрых фартуков и прихваток. Мне не было дела до гаданий, гороскопов, магических амулетов и тайных заговоров, которыми я могла бы приворожить своего будущего избранника. А когда смолкали девичьи голоса и начинала говорить учительница труда, воздух вокруг неё наполнялся торжественным и загадочным трепетом, словно вместо секретов смёточных стежков или жарки котлет, нам вот-вот должны были раскрыть тайны Вселенной. Я не ценила, не уважала и не боялась эту женщину – для меня она была ничем не примечательной домохозяйкой.


И я помню один, единственный, школьный день, когда восторжествовал мой дух и я смогла постоять за себя. Маленький, забитый всеми зверёныш внутри меня наконец-то поднял голову и издал рык, от которого ему самому сделалось страшно.


Был снова урок шитья, и чтобы хоть раз не казаться, как обычно, белой вороной, я старалась участвовать в общем разговоре – мне хотелось ненадолго перестать чувствовать себя изгоем и чужаком. И я изо всех сил пыталась быть весёлой и остроумной и, кажется, мне даже удались несколько шуток. А когда я меньше всего ожидала, учительница труда неожиданно и с раздражением сказала:


— Ну что, Жириновским записались вместе с Ирой? Клоунами нравится работать? Посмешищем себя выставляете? Лучше бы делали, что нужно, молча!


Мы с Ирой переглянулись, и дальше какая-то неведомая сила охватила нас, – я почувствовала огромное облегчение внутри и свободу – я могла всё! Я была полна решимости и впервые в жизни меня не беспокоило то, что могло случиться со мной. Не говоря ни слова, Ира и я начали собирать свои вещи, а учительница завизжала противным высоким голосом: «Что ты делаешь, Вера?» Кровь ударила мне в голову, сердце забилось где-то очень близко в груди, и я ответила: «Собираю вещи!»


— Что?!! – вскочив со стула, воскликнула классная руководительница, но я не обратила на это никакого внимания и направилась к двери.


— Иди, иди!!! – послышалось за моей спиной. – Я посмотрю, как ты на других уроках заговоришь.


Придав лицу достаточно серьёзности и равнодушия, выдержав короткую паузу, я многозначительно парировала: «На других уроках нас не оскорбляют!» – и мы с Ирой вышли вон из класса. Никогда в жизни я не чувствовала в себе такой смелости и такого облегчения. Мне казалось, что я оторвалась от земли и летала высоко-высоко. Невероятное, непередаваемое чувство восторжествовавшей справедливости наполнило меня всю. Я смогла – я постояла за себя!


После одноклассницы рассказывали мне, что учительница труда, упав на свой стул, начала хвататься за сердце и стонать, жалуясь на свою нелёгкую учительскую долю и безобразное неуважение некоторых учащихся, с которым ей приходится иметь дело. И я гадала, как повёл бы себя взрослый человек, к которому эта истеричная женщина обратилась бы с теми же словами, какие она сказала Ире и мне, – какой бы тогда ответ она получила? Для меня оставалось непостижимым, что давало право взрослым разговаривать с учениками грубо и бесцеремонно, надеясь, что в ответ к ним по-прежнему будут относиться с уважением.


Но этот случай так и остался единственным – больше никогда страх перед нападавшими на меня учителями или учениками не оставлял меня, беспрестанно подогреваемый ими. На переменах я шла по школе, затаив дыхание, вздрагивая, не зная, какой новый удар приготовила для меня судьба. Я словно смирилась со всем, что творилось вокруг и не могла больше надеяться на спасение. Я принимала все нападки, лишь незначительно и, наверное, смехотворно для своих врагов, огрызаясь, но чаще ничего не отвечая, как учила меня мама. «Будь выше этого!» – многозначительно говорила она. Но я была в самом низу, и меня безжалостно топтали! Где могла я найти столько внутренней силы, чтобы противостоять каждый день своей жизни? Мне казалось, что все мои попытки были тщетны, потому что потоки злобы лились на меня без конца. Как мог один человек уцелеть в этом безбрежном океане ненависти? Я шла по коридорам школы и свирепая стая кричала мне в спину, раздирая глотки: «Дура!!! Карга! Слышь, карга! Что не отвечаешь?! Куда ты так спешишь? Подожди!» В классе меня парадировали одноклассники, изображая удушье, потому как после продолжительного ответа я делала паузу, глубоко вдыхая через рот, точно всплыв на поверхность из глубины, чтобы набрать как можно больше воздуха, и они – эти сильные и здоровые дети – высмеивали мою одышку, мою слабость. «Ааааааааааххх!» – громко вторили они и смеялись. А однажды мальчишка, сидевший позади меня, Ануфриев – протеже завуча старших классов – так прижал своими мощными ногами мой стул, что я оказалась в западне, сдавленная между партой и спинкой стула. Я задыхалась, и мои рёбра давило с такой силой, что ещё немного и они сломались бы. И как всегда смельчаки нашего класса вершили свой суд надо мной в отсутствие учителей – как доблестно это было! Всё повторялось: мы сидели одни в классе, потому что учитель биологии в тот день заболела. Я закричала, я забилась, размахивая руками, как пойманная птица беспорядочно размахивает своими крыльями, оказавшись в зубах хищника, но ничего не помогало. За мной только раздавался грубый смех, и мальчишка потешался от того, что я барахталась, но никак не могла вырваться. В следующее мгновение, схватив со стола учебник, я размахнулась и неуклюже, не видя куда, кинула его наугад в сторону обидчика. От неожиданности Ануфриев отпустил стул и я, подобрав свою сумку, выбежала в коридор.


Троечник по фамилии Фролов, с маленькой головой, телом в форме гигантской груши и длинными конечностями, не оставлял меня ни на секунду в покое. В его сознании постоянно зрели навязчивые идеи о тайных заговорах, в которых моя мама, бесчестно используя своё служебное положение, подговаривала или подкупала учителей, чтобы те завышали мои оценки, прощали всевозможные проступки и давали первые места в школьных конкурсах. Когда я отвечала на уроке, Фролов, надрываясь, выкрикивал с места: «Она всё списала, она подсмотрела, не ставьте ей хорошую оценку!» На уроках английского, который в группе, где училась я, преподавала не моя мама, а другая учительница, её молодая коллега, Фролов бился с особым отчаяньем. Он подозревал, что мои домашние задания делала за меня мама – как удобно это было бы для меня, да и кто мог доказать, что этого не происходило? А однажды на мой устный ответ с места теряющий от несправедливости свой рассудок мальчик воскликнул: «Да, вы посмотрите! У неё, наверное, под партой магнитофон с записью, которую дома ей мать сделала! Вы загляните, загляните!» – тыкал рукой в мою сторону Фролов. Молодая, красивая, но несколько взволнованная и нерешительная учительница, пытаясь придать своему звонкому голосу более строгое звучание, просила бесновавшегося ученика взять себя в руки и прекратить мешать ей вести урок.


Апогей деятельности Фролова, направленной на разоблачение моих незаслуженных успехов, случился в тот день, когда в средних и старших классах проходил конкурс рисунка на эмблему школы, в котором я принимала участие. Как только работы учащихся выставили на стенде в школьном коридоре, я застала своего одноклассника в тот самый момент, когда он булавкой прокалывал глаза учёному совёнку, изображённому на моей эмблеме школы. Я остановилась как вкопанная, не зная, что сказать и как вести себя. У меня перехватило дыхание. Фролов вздрогнул от моего неожиданного появления, резко отпрыгнул в сторону и побежал прочь. А я осталась стоять на месте, глядя на свою работу, сдерживая подступившие слёзы, а из глаз совёнка торчали булавки.


8D8A2923.jpgСподвижником Фролова было омерзительное существо Щербанёв – мощный как боров, пустоголовый и лишённый каких-либо чувств недочеловек. Он с трудом закончил девять классов и выводил учителей из терпения своим тяжёлым взглядом исподлобья. Что бы ему ни говорили, как бы ни отчитывали за то, что он не хотел учиться – никакой пользы усилия эти не приносили. Щербанёв точно немел и становился слепым и глухим, стоя перед учителем, который в изнеможении требовал упрямого ученика ответить урок или же объяснить причину своего молчания, но с него была как с гуся вода. Старшая сестра Щербанёва училась в классе, где преподавала моя мама. Девочка эта была женским воплощением своего младшего брата: она точно так же смотрела исподлобья и отказывалась отвечать на вопросы учителей; и, конечно же, безразличие к учёбе заставляло её до смерти бояться моей мамы, которая не могла простить наплевательского отношения к своему предмету. И каждый день брат мстил мне за свою сестру: он обзывал меня обидными словами, давал прозвища, нашёптывая их сзади, из-за моей спины; он не упускал малейшей возможности, стараясь оказаться рядом со мной на уроках и своим глухим, сдавленным голосом произносил всевозможные гадости и оскорбления.


Однажды он с таким ожесточением и странным огнём в глазах преследовал меня по школьным коридорам, что единственным местом, где я смогла укрыться, был женский туалет. Я хлопнула дверью перед самым носом Щербанёва и забилась в угол последней кабинки, надеясь, что преследователь не посмеет ворваться. Я плакала, обхватывая себя руками за плечи, не зная, куда деться от обиды и страха, державшего меня своей мёртвой хваткой. Мне хотелось взять огромную иглу и проткнуть жирную уродливую физиономию мерзкого борова, чтобы он лопнул, сдулся, как воздушный шарик, чтобы он сдох; чтобы никогда больше не смел дышать мне в спину и унижать меня. Я ненавидела его лютой ненавистью!


Щербанёв не решился войти, но, с грохотом распахнув дверь в туалет, орал с порога, что я сумасшедшая, мерзкая чудачка, заслуживающая только изгнания. Урок, который в тот день должен был начаться после этой ужасной перемены, оказался, как тогда говорили, «пустым»: учитель заболел и нас, как уже бывало, обязали, соблюдая тишину, сидеть в классе одним, занимаясь своими делами. Утомившись надрывать глотку, Щербанёв молча удалился в класс. Половину урока я пыталась успокоиться и отдышаться, оставаясь в женском туалете, а когда вернулась, одноклассник набросился на меня с новой силой. Толстый и уродливый, он приближался ко мне, не касаясь, но и не давая возможности убежать от него. Он загородил собой выход из класса и закричал дико и страшно: «Да, ты же сумасшедшая!!! Как ты этого не понимаешь?! Чокнутая!!! Сумасшедшая!!! В больницу тебе нужно!!!» Он попеременно то стукал по своим вискам, то крутил в воздухе указательным пальцем.


После школы Щербанёв стал милиционером.


Закадычным другом Фролова и Щербанёва был статный, не по годам развитый телом мальчик по фамилии Ларин. У него был зычный голос, коротко стриженные волосы, огромные крестьянские черты лица, а когда он смеялся, то показывал большие квадратные зубы, растущие у него во рту на таком расстоянии друг от друга, что там вполне могло бы поместиться ещё столько же зубов. Он не был блестящим учеником или сколько-нибудь умным – наглость и физическая сила заменяли ему иные недостающие качества. Вместе со своими товарищами он осыпал меня остротами, высмеивал мою худобу, болезненность и неспособность постоять за себя. «Ну что, пойдёшь мамочке жаловаться?! – выкрикивал он. – Стукачка ты, позорная!!! Иди расскажи, посмотрю я, как она со мной разбираться будет!»


Лучше всего этого мальчика характеризовала одна история, случившаяся на уроке граждановедения в седьмом классе. Пожилая учительница, которая совсем недолго работала в нашей школе, рассказывала об ответственности каждого человека в отдельности за благополучие всех людей вместе и личную твёрдую позицию, когда эгоистическое равнодушие должно было уступить место человечности и желанию помочь ближнему, попавшему в беду. «Что бы ты сделал, – обратилась она к Ларину, – если бы шёл по улице и заметил преступника, напавшего на беззащитную женщину?» «Ничего!» – нагло и самоуверенно ответил мальчик. «Как это? Почему? Разве ты не хотел бы помочь и позвать милицию?» – удивлённо и настороженно спросила учительница. «Нет, это стукачество!» – выпалил возмущённо Ларин. «Ах, стукачество… Хорошо, а если бы это была твоя мама?» – не сдаваясь, спросила учительница, но ученик лишь молчал, раскрыв рот и глупо выпучив глаза.


Ларин был до беспамятства влюблён в первую красавицу класса, и во мне теплилась надежда, что эта девочка могла бы только взмахом своего одного нежного пальчика заставить злого мальчишку оставить меня в покое. Я просила одноклассницу поговорить с поклонником, постараться вразумить его, ведь для неё это ничего бы не стоило, – такой властью обладала эта девочка. Но холодная и прекрасная, она лишь отворачивала личико, оставаясь глухой к моим мольбам. Я знала, что Ларин был готов ради неё на все, но она то ли была совершенно равнодушна к происходящему, то ли где-то в глубине своей тщеславной души страшилась потерять воздыхателя, причинив ему неудобство и лишив удовольствия изводить меня каждый день на потеху окружающим.



(без названия)Ещё одним запоминающимся персонажем была директор школы, с очень художественной фамилией, – маленькая, высохшая, как вяленая рыба, женщина с кудрявой седой головой. Она преподавала географию. Все её знания в этой области сводились к воспоминаниям о бурной молодости, когда она, как рассказывалось нам на каждом уроке, ходила в дальние походы на байдарках и позже исследовала вулканы Камчатки. Там ей, пожалуй, и следовало бы остаться!


Эта женщина только внешне имела облик человека – никто и никогда не слышал от неё ни одного доброго слова. Она ходила по коридорам школы со свирепым видом и резким движением одёргивала разыгравшихся детей, обрушивая на них незамысловатые ругательства, стыдя их и грозя суровыми наказаниями. Не церемонилась она и со своими подчинёнными, иногда отчитывая их прямо на глазах у школьников. Почти сразу директор школы невзлюбила мою маму, и хотя как к учителю она не могла найти повод придраться к ней, старалась по-другому чинить всякие препятствия, лишая заслуженной благодарности или замалчивая профессиональные достижения. Моя мама же не умела и не хотела ни перед кем склонять голову, льстить, участвовать в закулисных играх, сплетнях или принимать сторону большинства в конфликтах, – она всегда была сама по себе и считала, что добросовестного труда достаточно для уважительного отношения к ней коллег и руководства школы. И не найдя лучшего способа расправиться с ненавистным учителем, директор с художественной фамилией выбрала меня мишенью для своих нападок.


Первыми её попытками унизить и растоптать меня как ученицу были несправедливые придирки: она вызывала меня к доске и долго, перед всем классом, мучила разнообразными вопросами, которые часто не соответствовали теме урока. Но к ужасу озверевшего учителя ученица любила свой предмет. Я всегда учила несколько уроков вперёд, читала книги о морях, океанах, горах, животных и птицах, изучала географические карты, с особым усердием выполняла домашние задания, и тогда директор школы выбрала иную тактику. Неожиданно она стала хвалить меня на своих уроках, отдавая мне явное предпочтение перед другими, и я почти поверила, что благодаря прилежности и ответственности смогла наконец-то изменить её отношение к себе. Но не тут-то было! Стоило мне заболеть и не появляться в школе больше недели, как по моему возвращению одноклассники наперебой дразнили меня, рассказывая, что учитель географии была возмущена моими прогулами, не слишком искусно скрытыми мнимой болезнью; и тратила добрую часть урока, издеваясь над тем, какой же слабой и хилой я была, как такие дети могли рождаться, и подчёркивала, что не было мне прощения за отсутствие на её уроках; а выдохнувшись окончательно от переполнявшего её возмущения, когда толстая жила на её сухой шее начинала трепетать и надувалась пузырём, директор школы добавляла, что ни будь я учительской дочкой, всё это мне с рук не сошло бы. И увидев меня впервые после болезни на своём уроке, учительница географии часто повторяла притворно-заботливым голосом: «Что же это ты, Верочка, всё болеешь? Как же можно быть такой болезненной?! Ты совсем хворая, дорогая моя! Сколько же можно?! Закаляться нужно, заниматься спортом!» И по рядам от этих слов непременно раздавались сдавленные смешки моих оживившихся одноклассников.


На итоговом экзамене по географии директор школы приказным тоном потребовала у меня все тетради с домашними   работами, и, как я узнала позже, принимала по ним ответы у других учащихся, чем не на шутку озлобила их на меня ещё больше обычного.


За все годы учёбы в школе не было дня, чтобы меня ни унижали, ни обзывали, ни старались высмеять. Повзрослев, стало невозможно вспомнить, как я могла всё это выдержать, как могла идти каждый день в школу, зная, что меня ждали только боль и разочарование? И это было почти естественно, словно я смирилась со своей ролью изгоя, словно я сдалась и не видела иного выхода. А учителя считали всё происходящее нормальным – они не вмешивались, оставаясь немыми к моим мольбам о помощи, – никто не мог защитить меня! У других девочек были отцы или старшие братья, готовые ради них на всё, готовые отстоять дорогих им людей, но я была одна, оплёванная, обруганная, безропотно принимающая новые нестерпимые удары, и никто не вступался за меня. Многие учителя ещё больше усугубляли моё положение, потворствуя моим жестоким одноклассникам и другим ученикам школы, демонстрируя полное безразличие, поддерживая безнаказанность силы, обращённой против одного слабого существа. Что могла я противопоставить им, как могла защитить себя от тупой, жестокой толпы подонков, которые требовали моей крови, выжидали моих промахов, преследовали меня на каждом шагу? Что за тайная непостижимая сила толкала их всех так ненавидеть меня?


Продолжение в последней части...

Tags: Авторский текст, Боль, Детство, Добро и Зло, Школа
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments