Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Category:

Школьные годы. Часть 2

8D8A2915.jpgЧитать начало


Мама почти с самого начала стала писать статьи для образовательных журналов, а позже книги, разрабатывала инновационные методики преподавания, первой заговорила о возможности внедрения во всей школе новых типов учебников, чтобы и другие её коллеги – учителя английского языка (их было ещё двое) – могли развиваться и совершенствовать свои умения. На уроках моя мама разговаривала только по-английски, справедливо полагая, что активное использование языка, как в речи, так и восприятие его на слух, способно вывести ученика на новый уровень знаний. И подобные перемены не могли быть восприняты с радушием в самой обычной, захудалой общеобразовательной школе, поэтому мама добивалась всего с боем, постоянно находясь в конфронтации с упрямым и ленивым школьным руководством, которое не хотело затруднять себя лишней бумажной работой и переговорами с вышестоящими инстанциями. Но мама была непреклонна, и я всегда восхищалась её целеустремлённостью и смелостью, ведь она делала это на благо не только себе.




И с такой же силой, с которой двоечники, троечники, а также их друзья, никогда не переступавшие порог маминого класса, ненавидели её, другие дети – умные, талантливые, способные, обожали нового учителя, который самоотверженно помогал им каждый день преодолевать трудности и совершенствовать навыки. Эти ребята души не чаяли в моей маме: они навещали её после уроков, иногда даже приходили к нам в гости на чай, они были необыкновенно добры ко мне, и если и не стали близкими друзьями, то просто – хорошими приятелями. На все праздники у нас дома было некуда ставить цветы, которые дарили маме в школе, а конфетами и другими сладостями можно было наесться на всю оставшуюся жизнь. Спустя годы ребята помнили маму как своего лучшего учителя, звонили ей и рассказывали об успехах в дальнейшей учёбе и первой работе. «Нас так никто не учил, как вы!» – с теплотой говорили они. И пусть этих страстных и благодарных последователей было меньше, чем клеветников и нахалов, мамин успех среди сильных учащихся радовал далеко не всех её коллег. Именно это очень скоро и стало причиной ещё большего ожесточения против неё многих, более посредственных, учителей, – они завидовали её успехам самой чёрной завистью, на какую только способна озлобившаяся человеческая душа. Зависть и злоба со страшной силой разъедали их сердца, потому что сами эти люди уже не верили ни в собственные силы, ни в науку, которую преподавали, и могли лишь бессмысленно и беспомощно источать свой яд во вне. И осознание своего безнадёжного внутреннего состояния заставляло их ненавидеть проворную выскочку, какую они видели в моей маме, так же как мои одноклассники видели выскочку во мне. И подобно тому, как легко дети ополчались против меня, потому что я была дочерью «свирепого» учителя, так же и некоторые учителя, пользуясь неприкосновенностью своих положений, переносили на меня неприязнь по отношению к моей маме, не решаясь напрямую выступить против неё.

8D8A2905.jpg

Одним из таких учителей стала моя новая классная руководительница в пятом классе «Б», Светлана Сигизмундовна – желчная преподавательница математики, с тяжёлой походкой и мощным торсом, расширяющимся книзу. Это была умная и хитрая, как лисица, но холодная женщина, которая не умела прощать и не знала пощады к провинившимся даже в мелочах ученикам. Она считала вполне достойными и действенными методы открытого террора, когда, подлавливая свою жертву исподтишка, она набрасывалась на неё и начинала с упоительной сладостью в голосе позорить беднягу перед всем классом, меча язвительные и обидные колкости, вызывавшие неизменный смех остальных учеников. Оплёванный и освистанный таким образом ребёнок, с дрожащими руками и потупившимся взглядом, под всеобщее улюлюканье возвращался на своё место и старался быть незаметным до конца урока. А Светлана Сигизмундовна торжествующе садилась за свой стол, делала глубокий вздох, и её тонкие, всегда покрытые жгуче-красной помадой, губы искривлялись змеиной ухмылкой. Наверное, эта учительница тратила немало свободного времени на сочинение своих изощрённых словесных пассажей, потому что каждый раз они звучали так гладко и чётко, словно были отрепетированы заранее.


Для нашей новой классной руководительницы все ученики делились на две категории: те, кто знал математику – это были её немногие любимчики, которых она восхваляла и превозносила, не жалея сил; и те, кто не мог в силу лени или отсутствия искреннего интереса понять точную науку, – их место, если бы только это стало возможно, было в пламени костра, обречённых на вечные страдания. Наблюдая ежедневно поведение учительницы математики, я начинала ненавидеть её и предмет, который она преподавала, за ту немыслимую жестокость, что разворачивалась у неё на уроках. Я возненавидела математику, потому что она ассоциировалась в моём сознанием с обезумевшей мегерой, ошибкой судьбы допущенной в человеческое общество. Но моё положение как ученицы не было таким же однозначным, как моё отношение к предмету. Если бы только могла, я никогда бы не учила математику, чтобы от души досадить Светлане Сигизмундовне; и пусть бы она словесно уничтожала меня каждый день, я бы всё равно стояла против неё до конца, – но это были только мечты. Моя мама, которая превосходно знала математику, не могла допустить, чтобы дочь опозорила её своей неуспеваемостью. И дома мама заставляла меня каждый вечер учить ненавистный предмет, решая всё новые и новые задачки, а если я сбивалась с мысли и пропускала что-то важное, мама в мгновении ока теряла самообладание и кричала на меня с такой безудержной злобой, что мне хотелось умереть не сходя с места. И вот так, презирая математику и тех, кто терзал меня ради познания этой науки, я невольно попала в категорию учеников, которые всегда делали домашние задания и хорошо отвечали на уроках. Но отчуждённость, с которой Светлана Сигизмундовна неизменно относилась ко мне с первого дня, безразличие, с которым она воспринимала мои успехи, наводили меня на мысль о её скрытой неприязни. И очень скоро учительница математика нашла выход для своего утомительного раздражения: она стала снижать мои оценки на контрольных работах за ошибки в пунктуации, при развёрнутом описании решения задачи.


Среди моих одноклассниц была одна девочка, которая, наверное, сама того не осознавая, имела незримую власть над Светланой Сигизмундовной. Против неё жестокая учительница была бессильна: она совершенно переставала владеть собой, забывая приготовленные колкости, и безнадёжно срывалась на крик, когда похорошевшая к седьмому классу, с игривым взглядом, пухлыми губками и удивлённо приподнятыми бровями, как у актрисы Вивиен Ли, девочка по имени Наташа выходила к доске. Это было кокетливое, полное бесхитростной женственности создание, мысли которого всегда уносились далеко-далеко в мир волшебной романтики, свиданий и бесчисленных ухажёров, сердцами которых Наташа хотела обладать как можно скорее. Она могла без устали рассказывать, как привлечь внимание мальчиков, как придать бровям безупречную форму, как выбрать губную помаду и какие народные средства полезны для полного объёма девичьей груди, но уроки, учёба были чем-то противоестественным для её натуры. Всем своим волнующим существом она противилась самой мысли об образовании и только мечтала скорее закончить девять классов, найти своего избранника, стать доброй женой и матерью. И в своей безобидной, милой глупости моя одноклассница была самым далёким от учения человеком, которого я только знала. Её лучшая подруга – тоже красавица, любимица учителей и мальчишек, сообразительная и амбициозная, – наоборот, мечтала стать отличницей и потому старалась изо всех сил. Что связывало две эти противоположности, было невозможно представить, но обе – такие разные – девочки дружили с раннего детства и от того ещё сильнее казался контраст в отношении к ним учительницы математики. Умную подругу всегда вызывали первой к доске, чтобы потом с особым усердием и ожесточением приводить в пример нерадивой Наташе, которая не могла решить ни одного уравнения. Лицо Светланы Сигизмундовны багровело, а тело точно трясло от негодования: «Вот, твоя подруга – и красавица, и умница, а ты – бестолочь! – вопила учительница. – Только мазаться горазда! Твою пустую голову хоть мажь, хоть ни мажь – всё едино! Стоит тут куколка! Да я тебя сейчас в туалете вот этой меловой тряпкой умою, чтобы только всю твою штукатурку смыть! Вырядилась! Что за юбка такая – еле задницу прикрывает?! Завлекать мальчиков она в школу ходит!» О! Это было настоящее представление! Класс даже не смеялся, а наблюдал, затаив дыхание и выпучив глаза. Но Наташа стояла у доски, с выражение ангела на нежном личике – она была выше всего творившегося вокруг неё – она наклоняла свою прелестную головку немного на бок и загадочно смотрела мимо учительницы большими небесно-голубыми глазами: её совершенно не трогало происходящее. Что-то божественное переполняло девочку изнутри, и оттого непроницаемая для брани и оскорблений, она доводила своим молчанием и безразличием Светлану Сигизмундовну до полного исступления. Внутри же меня всё ликовало!



8D8A2893.jpgВ начале пятого класса произошло событие, изменившее мою жизнь и ещё больше усугубившее отношения с одноклассниками. В середине октября, кажется, это была пятница, до конца дня оставалось всего два урока: естествознание и литература. Учительница естествознания должна была неожиданно и срочно уехать в связи с неотложными делами, как сообщила нам завуч, и четвёртый урок отменялся; а нас, школьников, оставили одних в пустом классе тихо дожидаться последнего урока. В каждом из трёх рядов учащихся был назначен ответственный за порядок. К несчастью, в ряду, где за первой партой сидела я, выбрали именно меня. Какая грустная ирония была в этом назначении: ученица, которую презирали и с которой не считались, должна была следить за соблюдением тишины и хорошим поведением в классе и, возможно, донести о нарушении дисциплины. Может быть, от усталости или пасмурной погоды в тот день мои одноклассники были необыкновенно вялыми – их молчание то ли объяснялось осенней сонливостью, то ли скукой, но все сидели, уткнувшись в свои тетради и учебники, лишь по временам негромко переговариваясь. В моём же ряду за последней партой одна ученица не знала покоя: она громко смеялась, обращалась через весь класс к своим подружкам или затевала беседу с соседом по парте. Звучный, чистый голос одноклассницы был отчётливо слышен и казался ещё громче в тишине класса. Дверь в коридор осталась открытой, и я боялась, что учителя из соседних кабинетов станут жаловаться, и тогда виноватой во всём окажусь только я. Несколько раз я окликнула громкую девочку – у неё была настоящая царская фамилия, – но одноклассница не обращала на меня абсолютно никакого внимания. Я начинала всё больше нервничать и терять терпение. Взяв со стола тетрадку, я подошла и обратилась к девочке ещё раз. Она окинула меня быстрым взглядом надменных карих глаз, и что-то ужасное показалось мне в них, презрительное и злое, точно немое предупреждение. Она имела нечто хищное и одновременно болезненное в чертах своего лица, её глаза никогда не улыбались, не лучились внутренним светом, – они смотрели прямо и безжалостно, словно хотели пронзить насквозь, словно невидимо совершали допрос, пытались раскусить и застать врасплох. Редко возникавшая улыбка не скрашивала неприятного выражения её лица, а наоборот, делала его ещё более отвратительным, неестественным – это была улыбка страшного клоуна, который радовался только на публику, но никогда не знал искренней, светлой радости. Ещё раз смерив меня взглядом, девочка отвернулась, продолжая, точно на зло, громко говорить с соседом по парте. Я не выдержала и, чтобы в последний раз привлечь к себе внимание неугомонной одноклассницы, шлёпнула её тетрадкой, которая была у меня в руках, по макушке и потребовала немедленно прекратить так безобразно вести себя. В мгновении ока, точно мой противник всегда был готов к долгожданному ответному удару, девочка с царской фамилией резко обернулась на меня, – что-то мутное и неразличимое взметнулось передо мной вверх; фигура, необыкновенно высокая и костлявая, выросла надо мной, и сильная тупая боль грохотом отозвалась в моей голове. Я не успела опомниться, как одноклассница, размахнувшись ещё раз, ударила меня по голове учебниками. Инстинктивно закрываясь руками, я бросилась прочь по проходу между партами, настигаемая сзади всё новыми ужасными ударами. Упав на свой стул, зажмурившись, я получила последний шестой удар по затылку и рукам. Больше я ничего не помнила – только ужас перед другим человеческим существом, безжалостным, яростным, способным на всё, и обжигающие взгляды немой толпы, которая точно наслаждалась развернувшимся зрелищем, как цирковым представлением – безразличная и немая, тихо ликующая от расправы надо мной.


Много раз позже я жалела, что связалась с этой озлобленной дикой тварью, но я и завидовала ей: если бы в моей голове и руках было бы столько же бесстрашия и жестокости и только с помощью пары увесистых учебников я лупила бы всех и каждого, кто когда-либо издевался надо мной, в школе стало бы некого учить.


Прошёл год после того трагического случая, и как-то на перемене, перед началом урока математики, девочка с царской фамилией подошла ко мне и, неприятно улыбаясь своим огромным клоунским ртом, сказала: «Почти год назад всё случилось! Не повторить ли нам опять?» Она испытывающее и зловеще смотрела на меня, не моргая, парализуя выражением своих глаз. Сама не зная от чего, я нервно хихикнула, недоумевая, как реагировать на эту странную шутку. Не дождавшись ответа, девочка отошла от меня, а я опустила глаза, уставившись в центр парты перед собой. И в следующее мгновение меня оглушил сильный удар в затылок: раздался грохот, что-то тяжёлое навалилось на всё моё тело сзади, и я по инерции подалась вперёд под этим невыносимым грузом; край парты больно врезался мне в рёбра, в ушах зазвенело, и всё потемнело вокруг. Это была девочка с царской фамилией – она толкнула на меня другую одноклассницу, невысокую, но полненькую, которая, споткнувшись о ножку стула, потеряла равновесие и со всего размаха ударилась своим лбом мне в голову. Я лежала на парте, не двигаясь, схватившись за голову, точно защищаясь от возможных новых ударов, скрывая слёзы, которые неудержимо катились из глаз. Я не могла пошевелиться. С урока вызвали мою маму, которая забрала меня домой.


На следующий день я вернулась в школу в надежде, что болезные ощущения были только временными, но что-то случилось с моей головой: я стала постоянно слышать звон в ушах, чувствовать головокружение, слабость; у меня начались бессонницы и после того, как в школе я несколько раз потеряла сознание, меня отвели к врачу. Мне поставили диагноз двойного сотрясения мозга: первая травма, случившаяся год назад, сначала не достаточно проявляла себя, но именно из-за неё у меня часто было повышенное внутричерепное давление, вызывавшее временами ухудшение зрения, появление маленьких блестящих искорок в глазах или тёмных пятен. Меня подвергли новым неприятным процедурам и обследованиям, счёт которым я потеряла. Доктор, назначивший мне лечение, настоятельно рекомендовал моей маме как можно скорее перевести меня на домашнее обучение, потому как состояние моего здоровья больше не позволяло выдерживать обычный объём школьной программы.


8D8A2909.jpgПосле сообщения о необходимости моего домашнего обучения в школе разразился скандал. Мама выгнала из своей группы английского языка девочку с царской фамилией, а её мать вызвали для серьёзного разговора с классной руководительницей, Светланой Сигизмундовной, но все эти меры выглядели лишь показательным карательным ритуалом. Классная руководительница упрекнула мою маму в непедагогичном отношении к учащейся, которая всего лишь неудачно пошутила, а ребята стали с издёвкой говорить, что нужно сделать мне ещё одно сотрясения мозга, чтобы гарантированно уйти из группы моей мамы.


Мать девочки, даже если и отругала её за глупый поступок, не разделяла мнения об ответственности и вине своей дочери, но самое главное, моя одноклассница, причинившая мне столько боли, ни в чём и не раскаивалась. Она молча пережидала разыгравшуюся бурю, зная, что когда всё уляжется, её станут считать героем, и все будут поддерживать и восхищаться ею. Она не сожалела – я видела это в её глазах! Она бы повторила всё снова и снова, если бы только могла. Девочка с царской фамилией ненавидела меня той необъяснимой, безосновательной ненавистью, какой ненавидят чужаков или пришельцев только потому, что они – другие, и это вселяло страх в её сердце, чудовищный, уничтожающий страх, перерождающийся в чувство неприязни, злость и жестокость. Иногда мне казалось, что она и вовсе не была человеком. А когда я играла со своими немногими подругами, мы всегда представляли, что эта девочка была инопланетной колдуньей, принявший вид человека, чтобы вершить на Земле свои тёмные дела. Мы смеялись над ней, придумывая истории, как она питается горьким ядом и никогда не спит по ночам.



Травмы головы создали мне репутацию сумасшедшей, у которой было что-то непоправимо плохо с психикой. И в разговорах между собой мои одноклассники использовали этот удобный аргумент для искажения действительности, которую якобы я воспринимала отлично от них по причине своего безумия.


В конце первой четверти шестого класса меня перевели на домашнее обучение. «Домашним» новый режим учёбы назывался только потому, что я не посещала уроки вместе с остальными ребятами, а приходила на индивидуальные занятия с каждым педагогом в специально отведённое для этого время. Я продолжала ходить в школу каждый день, но количество уроков сократилось в два раза. И хотя отвечать теперь я была обязана на каждом уроке, что требовало от меня более тщательной подготовки, наконец-то, впервые за время учёбы в школе я почувствовала себя спокойнее и в безопасности – никто, кроме учителя, не слышал моих ответов, никто не передразнивал меня и не смеялся надо мной. Мои ошибки исправлялись ясно и чётко, без лишних эмоций и переживаний, потому как отсутствие аудитории больше не возбуждало в моих учителях желания, потакая толпе, блистать остроумием, произнося колкости и делая обидные замечания. Ещё одной радостью моего нового обучения стали уроки математики. Моя классная руководительница, изворотливая Светлана Сигизмундовна, наверное, приложила немало усилий, чтобы избежать уроков со мной один-на-один. Вместо неё я стала ходить к новой, совершенно незнакомой, молодой и красивой учительнице, которая работа в школе только по совместительству. Она была добра ко мне, внимательна и говорила необыкновенным певучим и мягким голосом. С её помощью я начала делать большие успехи в математике: все мои ответы вдруг стали верными, в тетради перестали мелькать алые чернила, и я даже подумала, что могу от всей души полюбить математику. Проучившись так почти весь год, справедливо гордясь собой, однажды я решила похвастаться перед мамой своими чистыми аккуратными тетрадями, где были только стройные красные пятёрки. Мама с улыбкой умиления и гордости взяла тетрадь и стала листать страницы, как вдруг её лицо необъяснимо омрачилось. Она нахмурилась, начала скорее переворачивать страницы, и вот уже они бежали под её пальцами. Потом она медленнее, но с каким-то странным выражением недоверия и озадаченности на лице, возвратилась назад на несколько страниц, а потом, я даже вздрогнула от неожиданности, мама бросила тетрадку на стол и закричала: «Да тут же всё неправильно!!! Учительница что не проверяла твои задачи? Тут одни ошибки!» Я стояла, как громом поражённая, не понимая, о чём говорила мама, и почему она ругалась на меня, ведь я честно выполняла все задания и отвечала на каждом уроке. Я не знала, что сказать… Неужели моя новая добрая учительница только делала вид, что учила меня, а на самом деле она даже не заглядывала в мои тетради? Разве могло так быть? Но ведь и мама же не стала бы всё это выдумывать?


Мама продолжала ругаться, а немного успокоившись, сказала, что я немедленно должна начать заново проходить весь упущенный материал и заниматься с удвоенной силой, чтобы успеть подготовиться к итоговой контрольной и не опозорить себя. Невзирая на предписания врачей о покое и размеренном режиме труда и отдыха, мама была настроена очень серьёзно, и теперь, каждый день почти до полного изнеможения я учила предмет, который снова стал мне ненавистен.


Неполный год домашнего обучения был единственным временем настоящей, сосредоточенной учёбы, когда для меня школа выполняла те свои функции, ради которых детей и отправляли учиться. Но, оглядываясь назад, окидывая взором все годы, я с грустью поняла, что школа не оправдала моих надежд о хорошем образовании. Учёба не оставила ярких воспоминаний, и если бы на уроках нам позволяли спать, я бы выспалась на всю оставшуюся жизнь. Я была старательной и честной ученицей, но не оттого, что любила школьные занятия, а потому как иначе было нельзя. Все знания, полученные мной без интереса, без воодушевления, исчезали, улетучивались быстрее, чем откладывались внутри. В классах всегда царила угнетающая атмосфера страшного ожидания приговора или исполнения наказания: монотонные голоса учителей, перемежавшиеся по временам с грубыми окликами, обращёнными на учеников, которые не могли усидеть на своих местах, – время тянулось бесконечно долго, а скука от бесцветного, пресного, бездушного преподнесения материала казалась просто невыносимой. Учебники, целые главы которых нас заставляли заучивать почти наизусть, были написаны бедным, невыразительным языком, слишком сухим и академичным, чтобы тронуть воображение и разбудить мысль. И мы учили страницы текстов – кто мог осилить многочасовые, лишённые смысла повторения, когда от усталости мысли уже путались, оставляя без понимания того, что только минуту назад запомнил с таким трудом. А потом мы отвечали, как попугаи, отчеканивая каждое слово, проклиная учебник и того, кто написал его. Из урока истории про быт и уклад русской народной жизни мне в память въелся, точно кислота, прожигающая насквозь, обрывок одной только фразы: «…артамоны едят лимоны, а мы молодцы едим огурцы» – она настолько выбивалась из общего однообразного повествования, что осталась со мной, наверное, навсегда. И если что-то и запомнилось мне после школы, то это были знания, полученные вне классных занятий, но дома; собранные по крупицам, бережно сохранённые, когда я оставалась наедине с другими, особенными, необыкновенными книгами из домашней библиотеки, которые я знала и видела с раннего детства, лишь дожидаясь момента, когда бы научилась читать и смогла изучать их самостоятельно.


Учителя, долгом и призванием которых стало вести своих подопечных, вдохновлять их своим примером, разжигать страсть к познанию, были давно поникшими, безрадостными и безжизненными людьми, точно коротавшими дни в стенах школы. Потухшие, как старые угли, они не могли больше источать тепло или разгораться огнём, – они тлели, медленно и печально. Как мог кто-то, потерявший всякий интерес к своему делу, к самой жизни, оставаться открытым для новых идей, делиться новыми впечатлениями, побуждать к развитию? Замкнутые, упрямые, помешанные на формальном соблюдении дисциплины, они сосредоточили внимание только на том, чтобы устанавливать абсолютную власть своих авторитетов, упиваться мелочным господством, заставлять, принуждать, повелевать ни умами, ни душами детей, но их низменными инстинктами, вызывая уважение к себе лишь через страх. Сколько сил было брошено на обуздание, подчинение, подавление личности вместо того, чтобы, обращаясь к разуму, к скрытым способностям, помогать молодым людям обрести себя, раскрыться через знания и собственные успехи, учась на своих ошибках, но не оправдываясь за них. Категоричные и озлобленные или вялые и равнодушные, мои школьные учителя давно позабыли, что когда-то тоже были детьми, забыли о чувствах и стремлениях, о впечатлительности юного сознания, когда так легко увлечься чем-то, следуя лишь природному любопытству, когда мир в своей новизне безграничен и расцвечен всеми красками; когда одна незабываемо рассказанная история может определить судьбу; когда добрые слова похвалы и поддержки в тяжёлую минуту способны вернуть силы и веру в себя, – как многого можно достичь, используя лишь открытость, чистоту детского восприятия! Но нет, с самого начала в нас, в несмышлёных растерянных школьниках, видели только негодяев, пропитанных ленью и хитростью –бездельников, которые представляли собой угрозу для священного храма знания. Нас не воспитывали и не учили, а дрессировали и наказывали, как цирковых зверей. Злоба и обида в детских сердцах от несправедливых нападок и оскорблений учителей, накапливаясь, ещё больше отдаляла их от познания. Само это слово становилось тождественным всему плохому, что каждый день происходило в школьных стенах. И всё чаще казалось, что учителя просто ненавидели детей. Волей судьбы, случайностью или по злому стечению обстоятельств эти люди, истинное место которых должно было находиться далеко от человеческого общества, оказались в самом его эпицентре. Они уже не знали, не помнили, что принесло их сюда, и не могли смириться с тем, что на спасение больше не осталось надежды; что жизнь не обещала им ничего удивительного и волнующего, и потому они унижали своих учеников, считая долгом превращать каждый день жизни маленьких подопечных в сущий кошмар, каким жили сами. Это была игра искалеченного, ущемлённого тщеславия, разбившихся надежд молодости, не воплотившихся амбиций – неистовая битва за безоглядное и несомненное уважение слабым сильного, – только в отместку! Дети не были людьми, но – рабами, заключёнными, подневольными. И в итоге осталось лишь горестное чувство потерянного, потраченного зря времени.


Единственным лучиком надежды в этом болоте мракобесия была учительница русского языка и литературы – Людмила Леонидовна – строгая, требовательная, горячо преданная своей профессии. Как вихрь знания и вдохновения, как свежий ветер она наполняла класс радостным, волнительным воодушевлением. Умная, целеустремлённая, никогда не равнодушная, эта учительница была замечательным рассказчиком и педагогом, – со стороны могло показаться, что её методы и приёмы обучения не отличались от традиционных подходов, но искренняя любовь к своему предмету была той удивительной силой, которую с годами потеряли другие учителя. Людмила Леонидовна горела своим делом – оно было её настоящим призванием, и ни один предмет после окончания школы я не помнила и не знала так, как русский язык и литературу. Выдающаяся не только в работе, она обладала прекрасным вкусом и была элегантной женщиной. Наверное, необыкновенно красивая в молодости, Людмила Леонидовна даже в зрелом возрасте сохранила стройную фигуру и чистые выразительные черты лица. Она всегда одевалась просто, но изысканно, и тогда не только слушать, но и видеть её на уроках было для меня удовольствием – в ней была целостность – гармония внешнего и внутреннего. Она учила своих воспитанников думать, анализировать и глубоко проникать в самую суть художественного произведения. Не было достаточно, как на других уроках, выучить, запомнить к экзамену пройденный материал, – от него в итоге ничего не оставалось внутри, – только головная боль и раздражение; но проникнуть в смысл, понять идею, разобрать и снова сформулировать её для себя было залогом того, что нечто большее сохранялось после. Мысль, чувство, возникавшие от самостоятельной и вдумчивой работы, прочтения, запечатлевались в сознании на долгие годы. Но оценить этого талантливого учителя могли только те из учеников, кто стремились к знанию всей душой, а таких детей было немного, и все остальные: бездари, лентяи, троечники, хулиганы неистово боялись и ненавидели Людмилу Леонидовну также, как боялись и ненавидели мою маму те, кто не хотел учиться и только занимал свободное место в классе. Они отлично знали, что строгая учительница не упустит ничего, и каждый раз она выводила их на чистую воду, беспощадно и обличительно, ведь своей ленью, своим безразличием к какому-либо знанию все эти незадачливые мальчики и девочки только отнимали её время и мешали; нарушали тонкий баланс, который был необходим для сосредоточенной работы тех, кто хотел учиться. Да и разве могла Людмила Леонидовна как настоящий труженик и мыслитель остаться равнодушной к бездействию, грубому невежеству тех неблагодарных, недалёких ребят, кто воспринимал её уроки как наказание? Они жалели себя, разжигая в собственных сердцах и сердцах других страшную неприязнь по отношению к ненавистному учителю в то время, как, кроме них самих, больше никто и не был в ответе за неприятности, настигавшие этих бездельников на уроках русского языка и литературы. Но они, трусы и лицемеры, не могли признать собственные слабость и поражение, вместо этого тыкая пальцем во все стороны, они отчаянно искали виноватых.


В седьмом классе мама перевела меня обратно в «А» класс. Тогда нам обеим казалось, что это было хорошее, верное решение, что мои бывшие одноклассники из начальной школы повзрослели и стали бы иначе относиться ко мне, но в итоге всё это оказалось бессмысленной переменой мест: моё появление в старом классе, разогретом не прекращавшимися сплетнями и скандалами, лишь придало сил прежним обидчикам в их неутомимой борьбе с ненавистной одноклассницей. После истории с травмами головы, нанесёнными мне девочкой с царской фамилией, во мне видели подлое, недремлющее исчадие ада, которое одним только взмахом руки направляло гнев своей могущественной и грозной матери-учительницы на ни в чём неповинного и несчастного школьника.


8D8A2912.jpgМальчишки преследовали меня на переменах, выкрикивая в лицо или спину: «Стукач! Позорный стукач! Дятел! Ну что, мамочке пожалуешься, расскажешь ей всё?!» Они громко щёлкали языками, имитируя удары птичьего клюва о дерево. Хохоча и переглядываясь между собой, они бежали за мной по коридору, стукали и причмокивали: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук! Дятел идёт!!!» В классе те несколько минут, которые учитель медлил не заходя, завершая свои дела, казались мне вечностью, когда со всех сторон до меня доносилось злобное цоканье языков и одобрительные смешки тех, кто не умел цокать. Я боялась поднять глаза и оглянуться на своих обидчиков – я могла бы умереть на месте от той звериной злобы, которой были перекошены их лица.


Я много рисовала – это было моё единственное утешение. И я старалась занять себя любимым делом, дожидаясь начала урока. Если у меня не оказывалось с собой альбома, я рисовала на последних страницах тетрадей, пытаясь отвлечься, забыться, только чтобы не слышать и не отвечать на все оскорбления, которые раздавались вокруг меня. И моё молчание, моё притворное равнодушие доводило одноклассников до настоящего бешенства. Мою сумку мазали мелом и какой-то чёрной грязью, каждый мальчишка, проходящий мимо, со всей силы пинал её ногой, а я только и успевала отнять руки, чтобы не получить новую травму. Учителя бездействовали – их совесть молчала, они считали, что всё происходящее – всего лишь невинные детские шалости.


Девочки-одноклассницы, которые казались во всех отношениях старше и умнее мальчиков, оставались слепы и глухи к тому, что творилось в классе. Они не поддерживали меня и не осуждали моих обидчиков, что последними воспринималось как неоспоримый знак одобрения. Те же из учениц, кто испытывал ко мне неприязнь, предпочитали тихую, скрытую травлю, используя всю свою девичью изощрённость и смекалку: они распускали про меня всевозможные обидные сплетни, за спиной поливали грязью, а в глаза лицемерно улыбались. И я ни в ком не могла найти сочувствие.


Читать третью часть

Tags: Боль, Детство, Добро и Зло, Из жизни, Общество, Школа
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment