Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Categories:

Школьные годы. Часть 1

8D8A2899.jpg

Начинался урок чтения в третьем классе, и вдруг нам сообщили, что вместо обычного занятия состоится проверка скорости чтения. Когда в дверь вошла незнакомая серьёзная женщина, представившаяся завучем начальных классов, села на свободное место и открыла большую тетрадь, похожую на школьный журнал, мои одноклассники стали тревожно переглядываться. Все недоумевали, что же это такое – чтение на скорость – неужели оно подобно соревнованиям по бегу или плаванью: кто первый – тот и молодец? А как же выразительное чтение, которому нас всегда учили, с интонацией и расстановкой, – разве можно было выполнить его быстро, да ещё без подготовки?


Нас стали по одному приглашать к доске и просили громко назвать своё имя, а потом каждый ученик садился за стол учительницы и по её команде читал вслух отрывок из книги, лежавшей перед ним. Многие запаздывали, запинались, произносили одни слова вместо других, останавливались и после нерешительного бормотания начинали всё сначала. Лишь нескольким ученицам удалось прочитать бойко и чётко, словно они знали этот текст наизусть. Ровно через минуту учительница говорила: «Стоп!» – и тут же оценивала прослушанное чтение, благостно отмечая тех, кто хорошо справился, и укоряя незадачливых учеников за несерьёзное отношение к учёбе и позор, выпавший в их лице на её голову. И с каждым новым замечанием в адрес моих взволнованных одноклассников, силы и уверенность покидали меня. Я боялась читать перед всем классом – мне казалось, что я буду хуже всех.


Когда подошла моя очередь, я, словно в тумане, не касаясь ногами пола, подплыла к столу классной руководительницы и бесшумно опустилась на стул. Я чувствовала, как она стоит за моей спиной, и я дрожала, ожидая секунды, когда мне придётся начать. Я пыталась схватить глазами отдельные строчки и слова текста, чтобы запомнить их, а потом лишь повторить из своей головы и не запнуться. Пошёл отсчёт времени, а я никак не могла произнести правильно ни одного слова, и после второго предложения стала делать паузы между словами, чтобы прочитать их хотя бы верно, пусть и медленно. Когда я закончила, учительница с досадой произнесла: «Восемьдесят пять слов, Вера! Не плохо, но я ожидала от тебя большего. Садись!» Я знала, что прочитала хуже, чем могла бы, потому что страх парализовал меня. Все слова оценки, стыдившие других ребят, сказанные так громко и отчётливо, словно приговор, зародили у меня в душе ужас. Переводя дыхание, я всё ещё чувствовала волнение, как после грозы, миновавшей меня только чудом, а к глазам подступили слёзы, и я тихо вернулась на своё место.


С тех пор уже никогда я не могла читать быстро и тратила несколько минут на прочтение одной страницы, тогда как другим было достаточно лишь минуты. Мне было страшно читать при посторонних или по ролям в классе, и даже в старшей школе, когда учителя начинали урок с прочтения новой главы учебника по абзацам, я высчитывала номер своего отрывка и, не уделяя никакого внимания тому, о чём читали остальные, торопливо репетировала про себя.



В начале первого класса мне исполнилось восемь лет. Я пошла в школу на год позже своих сверстников по причине болезненности, как часто говорили обо мне дома. Мама всегда повторяла, что я была слабенькой и нуждалась в заботе и медицинской помощи на случай внезапного астматического приступа, – она, казалось, никогда и не хотела бы отдавать меня в школу. И когда годом раньше решался вопрос, в какую школу меня всё-таки следовало бы определить, мама остановила свой выбор на той, что была ближе к дому, и сказала: «А я могу устроиться учителем в ту же школу и тогда всегда буду рядом с тобой». Мне, маленькой, очень понравилась эта идея. В то время мне казалось, что мама – самый близкий мой человек, – и что же могло быть лучше, чем всегда оставаться вместе, даже в школе; мама поддерживала бы меня и помогала – как замечательно это было бы!


Тогда ещё я не могла знать, что моя жизнь будет предопределена этим решением. Но решалась и мамина судьба: в профессии учителя она нашла своё второе призвание. В тяжёлые годы после Перестройки, когда закрыли предприятие оборонной промышленности, на котором работали мои родители, и сократили сотрудников, мы оказались в трудном положении: мама не могла найти работу, я всё время болела, а бабушка была на пенсии; и, чтобы всем нам выжить, мама обратилась к увлечению своей молодости, которое могло бы спасти нас: она прекрасно шила и скоро занялась выделкой кожи, из которой стала делать модные сумки, каких нельзя было тогда найти в обычных универмагах – оставалось лишь отыскать покупателей. Какое-то время для этой цели мама даже продавала свои изделия на местном рынке, а позже стали появляться частные заказчики, мечтавшие иметь авторский предмет гардероба. Так мы продержались до начала моей учёбы в школе. И тогда мама решила оставить недавнее занятие и стать учителем английского языка.


Моя школа была самой обыкновенной средней общеобразовательной школой и находилась в десяти минутах ходьбы от дома. Летом, перед началом учебного года, меня отвели на отборочное испытание, чтобы записать в сильный класс, который занимался по системе некоего Занкова. Что это была за система, я не знала, и, как оказалось, не знали этого и сами учителя, внедрявшие её на своих уроках. Вместе с умными и способными детьми в наш сильный класс «А» попали и те, кто учился с трудом и страдал от непосильного объёма программы, дожидаясь окончания школы, как завершения долгой ссылки. Одного такого мальчика, по фамилии Котылев, я особенно запомнила: к окончанию начальных классов он еле-еле научился читать по слогам и перебивался с тройки на двойку, а иногда и вовсе производил впечатление умственно отсталого. На уроках он не мог развёрнуто отвечать на вопросы учителей и, вместо этого, начинал угрожающе мычать. Неудачи в учёбе, однако, не сломили его дух, и мальчик, не стесняясь, грубил взрослым, затевал драки и бил девочек, – тогда его голос вдруг вырывался откуда-то из глубин и был уверенным и звонким. Ушёл Котылев сразу после девятого класса, а ещё несколько лет спустя я встретила его у станции метро, облачённого в милицейскую форму, – он с азартом гонял бабушек, которые торговали цветами и яблоками. Ни плохая успеваемость, ни отсутствие совести не помешали этому человеку стать достойным защитником общественного порядка.


Школьную комиссию по приёму учащихся восхитили рисунки, которые я сделала для творческой части испытания, и меня зачислили в первый класс. Я была интересующимся и быстро схватывающим ребёнком, но мои успехи в учёбе были скорее обусловлены амбициями моей мамы, нежели моим стремлением во что бы то ни стало быть хорошей ученицей. Я хотела учиться, но всегда знала, что рисование было для меня на первом месте перед другими предметами. Ещё меня увлекали науки, которые пока не преподавали в начальной школе, и дома я часами изучала старые советские энциклопедии, а когда мама подарила мне детскую энциклопедию об окружающем мире, моя радость была безграничной. Я вставала на табуреточку и с чувством, воображая себя то Марко Поло, то Коперником или даже Эйнштейном, зачитывала вслух заметки о географии и астрономии, называя себя профессором маленьких наук, конечно же, понимая, что науки были великими, а я – маленькой, но так мне нравилось. Всё это, тем не менее, было до злосчастного урока проверки чтения, после которого любые публичные выступления стали наводить на меня ужас.


8D8A2901.jpgМоя первая классная руководительница, Ирина Владимировна, была совсем не похожа на других учителей, а больше – на манекенщицу – высокая, голубоглазая, с волнистыми волосами пшеничного цвета, которые доходили ей до самого пояса, изящными руками пианистки и длинными худыми ногами. Она меняла наряды почти каждый день и одевалась намного лучше своих коллег. Сплетни, которые каким-то непостижимым образом доходили и до нас, учеников, объясняли это тем, что муж нашей первой учительницы был телохранителем одной очень важной персоны и много зарабатывал. Наверное, другие учителя и родители обсуждали изысканный вкус Ирины Владимировны из-за мелочной зависти людей к достатку и успехам других – тех, кто был с ними рядом, невольно напоминая об их собственных промахах. В своей же профессии Ирина Владимировна, к сожалению, не столь ярко блистала. Она честно следовала предложенной программе обучения, но никогда не стремилась сделать что-то большее, проявить воображение, выйти за рамки необходимого. Она также была лишена злого умысла или хитрости, как и особенной душевной чуткости – по своему характеру она больше напоминала то, что представляет собой варёная рыба.


Я с тяжёлым чувством вспоминаю свои школьные годы. Как и дома, там у меня ничего не заладилось с самого начала: я боялась учителей, как боялась маму и бабушку; мне было трудно найти общий язык с одноклассниками, потому что я не умела общаться с другими детьми, не имела возможности развить этот навык в раннем детстве, так как совсем недолго ходила в детский сад; не умела постоять за себя, так как меня обучали лишь послушанию; и могла легко расплакаться от внезапной обиды. Я отчаянно хотела иметь друзей, верила всему, что мне говорили, и сильно обжигалась из-за своей доверчивости, за которую потом меня ещё и жестоко высмеивали.


Моё отделение из общности одноклассников усугубили частые болезни, превратив меня в ненавистного для всех изгоя: почти каждый месяц по две недели я не появлялась в школе, и ребята, конечно же, думали, что невозможно было так много болеть, и потому завидовали мне, полагая, что я просто прогуливала уроки, и почему-то это сходило мне с рук. Предписания врачей распространялись не только на постельный режим и приём лекарств – регламентировалась и остальная часть моей жизни: как больной бронхиальной астмой мне нельзя было заниматься спортом, иметь дело с бытовой химией и пылью, поэтому мама сразу договорилась с классной руководительницей об освобождении меня от всех вредных занятий. Моё отсутствие на уроках физкультуры и во время уборки класса скрыть было невозможно, и очень скоро ребята ополчились на меня. Я часто слышала их возмущённые возгласы: «Она что, особенная что ли?! Почему ей можно не убираться и не ходить на физру, а нам – нет?!!» Я пыталась оправдываться перед ними, но мои собственные аргументы казались мне пересказом чужих, плохо запомнившихся слов. Я не понимала смысла этих оправданий, потому что искренне не верила, что бег или прыжки могли бы навредить мне, и таким образом я вообще почти ничего не могла сказать в свою защиту.


Когда я пошла в первый класс, учащиеся ещё носили школьную форму. Мальчики всегда выглядели элегантно в тёмно-синих костюмчиках, но на форму девочек у советских модельеров-конструкторов фантазии не хватило; и в итоге на свет появились невзрачные тёмно-коричневые платья с воротниками-стойками, белые фартучки и банты, похожие на огромные безе. Фартучки были двух фасонов: повседневный белый и кружевной – на праздники – но и то, и другое выглядело безнадёжно старомодным. Казалось, что учениц наказывали за то, что они родились девочками. Правда, в свой первый школьный год я, конечно же, так не думала, и мне, как и всем моим одноклассницам, хотелось носить банты из белых лент и иметь фартучек с самым красивым кружевом. И вышло так, что даже в вопросе своего внешнего вида я не могла остаться частью большинства. Грубая, ворсистая ткань платья вызывала у меня сильный зуд и жжение – я постоянно расчёсывала кожу до крови и приходила домой с воспалёнными пятнами на руках и спине. Аллергия не проходила, и мама решила, что больше я не буду носить обычную форму, – её заменили белая блузка и строгая юбка на лямках, которую мама сшила сама. Мне очень нравился этот наряд, но в школе к нему отнеслись презрительно и меня стали впервые открыто высмеивать. Девочки всё чаще ехидно интересовались, не оттого ли я носила самодельную одежду, что жила в бедной семье и у нас не хватало денег, чтобы купить настоящую школьную форму, какая была у всех. Другие говорили, что у меня всё никак у людей, а самым тяжёлым было то, что надо мной стали подтрунивать дети из параллельных классов. Они вместе с моими одноклассниками были дружны между собой, так как знали друг друга ещё с детского сада, или жили в одном доме. Их родители тоже были в добрых отношениях. И так, даже не зная меня, а иногда и моего имени, они выкрикивали обидные слова о том, что я выглядела как нищенка или бедная сиротка. Насмешки всегда заставали меня врасплох. От неожиданности, я не знала, что отвечать, и только отводила в сторону или опускала глаза и старалась скорее скрыться от своих обидчиков. Когда же некоторые из детей совсем осмелели и перешли к более дерзким нападкам, мне не оставалось ничего, кроме как рассказывать об всём маме, прося её защиты, но это только усугубило моё положение, и вскоре за мной закрепился образ ябеды, а позже, в старшей школе – грубое прозвище стукача. Я плакала, не понимая значение этого слова: ведь доносчиком был человек, который подсматривал, подслушивал, выслеживал других людей, совал нос не в свои дела и докладывал обо всём кому-то постороннему, но я же рассказывала о том, что происходило со мной, что непосредственно касалось меня и моей жизни. Я была маленьким, худеньким ребёнком, который не мог постоять за себя, и что же тогда мне оставалось – безропотно сносить все удары, подставляя себя для новых издёвок и насмешек? У кого-то были кулаки, у других – зубы или острые языки, но я была полностью безоружна, и защита матери, которой я искала, как любой другой ребёнок, была моим единственным шансом на спасение, и этого мне не могли простить, навсегда записав в предатели.


Мне придумывали обидные прозвища, образованные от моей фамилии. Она и так мне никогда не нравилась: в ней было слишком много букв и неприятная резкость, даже грубость звучания; её никто не мог правильно прочитать или написать, и находчивые одноклассники быстро наделали от неё производных. Как меня только ни называли: карга, кочерга, коряга, кочерыжка – я шла по коридору и дети выкрикивали всё это мне в след, бросали в лицо, называли за глаза, словно у меня никогда и не было имени. А за мою худобу, острые колени и локти, тонкую шейку ребята прозвали меня ещё и скелетом.


Вожаком нашего класса была девочка Ира, необыкновенно развитая физически для своего возраста, активная, яркая, звонкая – она всегда громко разговаривала, громко смеялась, но потому, что она отлично училась, ей прощали её шумное поведение, совсем не похожее на поведение прилежной девочки, а скорее мальчугана-сорванца. Ира, одной из первых, сначала невинно, а потом всё более и более обидно, стала подтрунивать надо мной. Моя слезливость и совершенно безыскусная отчаянна реакция маленького загнанного зайчика ещё больше раззадоривали её пыл, и остановиться моя одноклассница уже не могла. Она называла меня плаксой и ябедой, трусихой, которая не умела за себя постоять. Остроумная и находчивая Ира быстро подхватывала прозвища, которые мне придумывали мальчишки. Она подговаривала других девочек не дружить со мной и несколько раз даже прижимала к стене в школьном коридоре, грозя расправой. Рыдая и вырываясь, я бежала жаловаться учительнице, а дома рассказывала обо всём маме. И моя мама неоднократно разговаривала с мамой Ирой, но девочка была настолько дерзкой и смелой, что, казалось, не боялась никого на свете.



Своё обещание моя мама выполнила – её приняли учительницей в мою школу. Ещё с института она прекрасно знала английский язык, и он стал её предметом. Когда мама начала работать, то получила свой первый класс – тот, в котором училась я. И как снежный ком, захватывая всё новые снежинки, катится по крутому склону горы, превращаясь в лавину страшной разрушительной силы, так с одного этого решения началась череда всех моих школьных несчастий.


С первых дней маленькие первоклассники не видели в моей маме учителя, они лишь удивлялись, почему мама их одноклассницы, обычной девочки, вдруг стала учить их новому непонятному предмету. И вдруг неожиданно, как правдивость ночного кошмар, они осознали, испугались, что будет с ними за то, что так часто они смеялись надо мной. Вперёд знакомства с новым вдохновлённым учителем ребята испытали страх от возможного возмездия, и каждый день они отыгрывались на мне, вымещая всю свою злобу, которую не могли удержать внутри и скрыть. Одичавшие, как встревоженные зверьки, они не умели остановить своих желаний, справиться с удушающим чувством угрозы, исходящей от меня. В одно мгновения я превратилась для них в посланца из стана неприятеля, хитрого и продажного, который, наверное, затаившись, намеревался обманом выведывать все их секреты и делать на них доносы. То, что у всех на глазах на уроках английского я называла свою маму как учительницу по имени-отчеству, вызывало в ребятах негодование, точно я только притворялась одной из них, когда, на самом деле, это было с точностью до наоборот. В моих словах им навязчиво мерещилось двуличие, а я не могла решиться назвать маму «мамой» у неё на уроке.


Моя мама мечтала стать талантливым, необыкновенным учителем, который вдохновлял бы своих учеников, разжигая в них подлинную страсть к познанию. Она с самого начала стала придумывать новые, увлекательные способы преподавания, вспоминая, наверное, о том, как скучно учили её саму, и хотела быть лучшим учителем для своих первых и всех последующих учеников. Она уговорила завуча школы выписать новые, современные учебники, которые вместо русскоязычных авторов были написаны настоящими носителями языка, придумывала игры, делала красочные цветные презентации, включала весёлые песенки для разучивания новых слов, а иногда даже – мультфильмы на английском языке, которых никто раньше ещё не видел, – новая учительница лучилась идеями, жаждой знания и надеждами на успех своего дела. И всё, наверное, так и сложилось бы, но моей маме не хватало терпения в отношениях с маленькими учениками. Те неизменные принципиальность и категоричность, которые я знала в своей маме дома, перешли с ней и в работу учителя. Как великий и честный труженик-учёный мама справедливо не признавала лени, расхлябанности, ученической хитрости в попытках облегчить процесс познания, а то и вовсе избежать его, и поэтому с самого начала жёсткость её высказываний, чрезмерная строгость и наказания за проступки учеников ополчили против неё некоторых из них с такой невероятной силой, что их отношение к предмету и учителю превратилось в открытую неприязнь.


Однажды двое моих одноклассников, Таня и Вадим, записали в своих тетрадях английские слова русскими буквами, чтобы легче запомнить произношение. Когда мама проверяла их записи, то в яростном пылу возмущения поставила ученикам двойки за грубую и непростительную ошибку. Сделанного не вернешь, и ребята, не запомнив строгого урока, захлебнулись от обиды и злобы. Я помню, как они подошли ко мне сразу после занятия и стали с негодованием донимать вопросами: «Почему твоя мама поставила нам двойки?! Так теперь всегда будет?.. Какая же она злая! Что мы сделали?! Это нечестно! Тебе она всегда хорошие оценки ставит…» Я ничего не могла ответить и стояла, потупив взгляд или беспомощно моргая, подыскивая слова оправдания, и не находила их. Я видела ненависть и призрение в лицах моих одноклассников – они не могли противостоять своему учителю, и потому задевали меня. И с тех пор все, кто не хотели хорошо учить английский у моей мамы, вымещали на мне свою злобу, не зная пощады.


Мои сверстники всё больше ополчались на меня, а я наивно, как есть, рассказывала об этом маме, потому что не могла скрыть слёз от постоянных издёвок и преследований. И страшный круг стремительно замыкался: мама никогда не смешивала личные взаимоотношения с профессиональными обязанностями и всегда разбиралась с моими обидчиками после уроков, вызывая через классную руководительницу их родителей или в телефонных разговорах с ними, – и никто не замечал, что положение моё делалось только хуже день ото дня.


8D8A2886.jpgПодлила масла в огонь и моя классная руководительница. По незнанию или глупости, она не умела справляться с разногласиями и ссорами, которые возникали между её маленькими подопечными. Ирина Владимировна всегда нехотя, неловко подбирала слова примирения, и точно тяготилась своей миротворческой миссией. И, наверное, она чувствовала себя по-настоящему бессильной в той накалившейся до предела ситуации, причиной и центром которой оказалась я. Не найдя лучшего решения, Ирина Владимировна просто запугала учеников: «Если вы не будете дружить с Верой, у вас не будет уроков английского языка, не будет учителя, а вы же сильный класс! Так нельзя! Тогда всем нам придётся не сладко! Кто будет вас учить?» Загнанные в угол ребята пересказывали мне слова классной руководительницы и были бы рады не дружить со мной, только чтобы больше никогда не учить английский, но это решение за них уже приняли.


После начальной школы я перешла в параллельный класс «Б». Всё-таки, как бы дружны ни были ребята вне школы, новые ученики не знали меня лично и, возможно, приняли бы теплее, чем прежние одноклассники. Но было уже поздно, потому что слухи о ненавистной ябеде распространялись слишком быстро, передаваясь из уст в уста, дополняемые всё новыми деталями, искажая правду и приписывая мне ещё более ужасные заслуги. Слава обо мне и моей непримиримой суровой маме-учительнице шла впереди нас. Меня воспринимали как выскочку – учительскую дочь, которой было дозволено всё, которой неведомы наказания, и которая в действительности лишь представляла собой жалкое создание, вечно притворно хворающее, неспособное, ничего не умеющее, кроме как плакать и жаловаться взрослым.


Дети стали старше, ожесточаясь соответственно новым силам, совершенствуя свои издёвки. Меня дразнили и подначивали по любому поводу: что я носила, какие книги читала, какую музыку слушала, что ела и как разговаривала. Меня называли доходягой, белой вороной и чудом в перьях. Когда я поднимала с пола свою сумку или наклонялась, чтобы подобрать упавший карандаш, мне кричали: «Смотри не сломайся пополам! Тяжести не поднимай, а то плохо будет!» А когда я проходила мимо, мальчишки наперебой орали: «На неё дунешь, она и сломается! Как она ещё ходит на своих тоненьких ножках?!» И если мама вступалась за меня перед пойманными обидчиками, на следящий день весь класс гудел, обсуждая невероятные зверства, которые чинила над несчастными беззащитными учениками «мать карги».


Когда я пошла в пятый класс, моей маме, уже отлично зарекомендовавшей себя как учителя в других классах, дали свой собственный кабинет. Больше не нужно было бесконечно скитаться по всей школе, перенося за собой учебные материалы, тетради с домашними работами учеников и книги. Теперь мама могла сделать кабинет английского языка своей мечты. И как раз в то время начались случаи мелких карманных краж в ученическом гардеробе, а поэтому было решено, что я стану оставлять свои вещи и переодеваться в мамином новом классе. И снова на зависть и злобу всех своих обидчиков, я получила незаслуженные привилегии, а мой вход в мамин кабинет олицетворял собой те зло и вопиющую несправедливость, которые видели в нашем с ней союзе.


Несмотря на успехи в своей работе, и совершенно особенный стиль преподавания, который сразу обратил на себя внимание родителей талантливых учеников, новая учительница никак не могла влиться в тесный коллектив школьных учителей, которые знали друг друга с сотворения времён и волновались только о том, чтобы их тихую, невозмутимую заводь, всё больше напоминавшую маленькое болото, никто не потревожил. Они не могли полюбить новую коллегу, которая взбаламутила их привычный мир своим страстным темпераментом, идеями и перспективой перемен, которые она мечтала осуществить, чтобы по-настоящему научить детей иностранному языку. Только немногие учителя-мужчины были поначалу приятно взбудоражены появлением в их коллективе ещё достаточно молодой учительницы.


8D8A2896.jpgПо соседству с маминым новым классом находился кабинет труда мальчиков, из его приоткрытой двери часто доносились металлическое лязганье, удары молотков и громкие голоса школьников, смех и шутки. Учитель труда, по прозвищу бобёр, был грузным, уже не молодым мужчиной, с животом, который напоминал огромную бочку, спрятанную под толстый свитер. Мясистое, точное вспухшее, лицо учителя всегда имело сочный красный оттенок, и поговаривали, что виной этому было чрезмерное употребление спиртных напитков. Правды я, конечно же, не знала, но ребята обожали своего учителя как раз за этот весёлый и пьяный нрав, грубоватые повадки милостивого вожака, который был с ними на короткой ноге, всегда добродушный, но только лишь для того, чтобы заручиться верной поддержкой своих подопечных – их стадным послушанием и преданностью, но вовсе не из любви или уважения к ним.


Познакомившись с моей мамой, учитель труда тут же начал за ней ухаживать, оказывая всяческие знаки внимания, читал стихи собственного сочинения и уже вскоре обещал сыграть для неё на гитаре, которая хранилась у него в классе. Мама была приветлива с коллегой, но совершенно не разделяла его симпатий, и когда однажды она вежливо, но твёрдо, отказала настойчивому поклоннику, он рассвирепел, – отвергнутый самец в нём в мгновении ока заглушил музыканта и поэта, и, не мешкая, он назвал предмет своего восхищения крысой и стал мелочно вредить и пакостить, как только для этого представлялась возможность. То он включал громкую музыку, то с двойным усердием заводил синхронную работу тяжёлых станков, оставив дверь открытой пошире, а каждый раз, покидая или возвращаясь в свой класс, он, что было мочи, хлопал дверью так, что у мамы в кабинете начинали звенеть и вздрагивать стёкла в оконных рамах. И от прежнего почтения и галантности не осталось и следа: между учителем труда и новой учительницей английского языка теперь началась открытая вражда. Руководство школы, как это часто бывало в прошлом и продолжилось в настоящем, бездействовало, нисколько не заботясь о добрых отношениях и сохранении мира в рабочем коллективе, точно любая новая потасовка только радовала их и развлекала.


Задевала ли других учителей более молодая соперница, которая не только была независима как человек и учитель, но и привлекательна как женщина, пусть даже и в глазах стареющего грубияна, но мама раздражала их своей непохожестью, – она не хотела засиживаться в скучном бездействии, чтобы все дни её новой профессии были похожи, как две капли воды, один на другой. В то время для учителей среднего школьного образования существовала система разрядов, от которых зависела зарплата, нагрузка в часах и общий профессиональный статус учителя; и мама, не успев отработать в школе и нескольких лет, равноценно подгоняемая вечной нехваткой денег и амбициями, всегда стремившаяся к большему, подала на новый, более высокий разряд. Она серьёзно и упорно готовилась к показательному уроку и успешно сдала его. Ей присвоили следующий разряд, а почти через год – ещё один. Помню, как мама рассказывала, что после получения тринадцатого разряда (а начинала она с девятого или десятого), часть учителей ополчилась на неё, обвиняя в том, что ей не сидится на месте: «Мы вот по пятнадцать лет на одиннадцатом разряде и ничего!» «Вот и сидите дальше!» – отвечала им моя мама. И её не любили за эту смелость, прямоту, правду, которую она говорила, не стесняясь, людям в глаза.


Читать вторую часть

Tags: Детство, Общество, Отношения, Школа
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments