Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Categories:

Вера в бога

8D8A2800.jpg

Я убеждён, что сторонниками ада

являются люди, которые его хотят,

для других, конечно. Христиане

часто бывали утончёнными садистами.

Но сейчас их запугивания мало

действуют, сильнее действуют

запугивания земным адом.


Н. Бердяев
Самопознание


Когда я была студенткой психологического факультета и проходила практику, мне довелось присутствовать на занятии по профилактике курения и алкоголизма среди учащихся старших классов одной из московских школ. Я с интересом ждала лекции, чтобы узнать о тех методиках, которыми располагала современная психология зависимостей в борьбе с вредными привычками. Эта тема была для меня как бы лакмусовой бумажкой эффективности психологии как науки, и возможные её достижения помогли бы изменить отношение стольких сомневающихся людей к этой важной сфере знаний о человеке. Каково же было моё удивление, когда вместо психолога или врача на пороге класса появилась женщина средних лет, в плотно завязанном на голове платке, и представилась членом некоего православного общества. Она решительно прошла к доске, разложила на первой парте какие-то бумаги и обратилась к подросткам с вопросом: верят ли они в бога. По рядам послышались сдавленные смешки, и учащиеся стали переглядываться между собой.

Не дождавшись ответа, женщина разразилась пламенной речью о греховности человеческой натуры, о неоспоримом существовании ада и об опасности, которая ждала каждого, кто посмеет нарушить закон божий. Я недоумевала и нетерпеливо ёрзала на своём месте, не зная, как реагировать на происходящее. Лекция продолжалась, и учащиеся стали терять всякий интерес и почтение к гостье. Она, в свою очередь, прохаживалась взад и вперёд по классу, цитируя Библию, вспоминая истории грешников, и совершенно ничего не говорила о предотвращении курения и алкоголизма. И вдруг она воскликнула: «Вы уже целовались?! Если вы будете целоваться, то попадёте в ад и сгорите!» На мгновение воцарилась гробовая тишина, а потом класс грохнул раскатами безудержного смеха, и кто-то даже выкрикнул: «Что же будет с нами, если мы не только целовались?» Началось какое-то безумие. Женщина в платке носилась по классу, кричала, сыпала угрозами о судном дне и втором пришествии. Лишь в последнюю минуту до звонка она раскатала плакат и, пытаясь удержать его в выпрямленном положении, стала тыкать в него пальцем, точно хотела продырявить, показывая, что будет с внутренними органами человека, если он станет пить и курить. Анатомической точности в рисунках было немного – все органы, одинаковые по цвету и текстуре, больше походили на котлеты разной величины. Прозвенел звонок, и дети с гиканьем понеслись вон из класса, – остались лишь я и незадачливый лектор.


Я подошла к женщине и вежливо заметила, что всё-таки заявленная тема осталась нераскрытой, по моему субъективному мнению, конечно. На что получила пространственный ответ о бесчестии несовершеннолетних матерей и о том, что если подростки вступают в непристойные отношения друг с другом до брака, то так недалеко и до курения с алкоголизмом, и что эти вопросы неразрывно связанны общей темой нравственного воспитания подрастающего поколения. Результатами выступления член религиозного общества явно осталась довольна и считала свою работу честно выполненной.


Этот опыт оставил в памяти неприятный осадок. Ещё долго меня не покидала мысль, что фанатичная дама отстала от жизни лет на триста, и что усилиями таких людей подростки не только не начнут верить в бога или задумываться о взрослых решениях в своей жизни, но станут лишь ещё большими противниками сознательного и разумного выбора. Я гадала, кто стоял за этим лектором, кто подготовил её к выступлению и одобрил для посещения школы. Что вообще творилось вокруг, и почему непривлекательные по своей сути методы расценивались кем-то как потенциально действенные? Всё это шло не только вразрез с возрастной психологией, но и с законами здравого смысла! Как многого можно было достичь угрозами и осуждением?



Однажды мама сказала мне: «Я поверила в бога, увидев картины Николая Ге… Это случилось незадолго до твоего рождения». Согласно другой истории мама поверила в бога, когда в шесть лет мне поставили диагноз «лейкоз». Тогда она молилась о моём спасении, но учитывая, что заключение врачей в конце концов оказалось грубой медицинской ошибкой, вопрос о божественном избавлении так и остался без ответа.


Я никогда не знала истинного отношения моей мамы к богу и вере. В разные времена я слышала от неё настолько противоречивые признания, что позже окончательно запуталась и потерялась в догадках. С той же страстью, с какой мама восхваляла коммунистический строй общества, она всегда говорила и о необходимости верить в Господа Бога. Она доставала из-под воротника странного вида округлый крест, больше похожий на деформированную монету, весь исписанный крошечными буковками, – за ними даже терялось само распятие, – и называла себя старообрядкой, почему-то особенно подчёркивая это и говоря, что она и мой дядя Юра были оба крещены в старообрядческой вере. Я не запомнила точного объяснения, чем старообрядцы отличались от других православных, только видела перед глазами мамину правую руку, с поднятыми и сомкнутыми указательным и средним пальцами, которыми в этой религиозной традиции верующие накладывали на себя крест. Всё, что говорила мама, казалось мне далёким и странным, – я не могла найти разумного объяснения, почему так важно было определённое сочетание пальцев для молящегося, почему так различались нательные крестики, и почему вокруг все больше обсуждали совершенно материальные проявления верующего человека, чем то, что творилось у него в душе.


Самыми ранними воспоминаниями, связанными с верой и религией, стали туманные обрывочные образы моего крещения, когда мне было четыре года. Я помнила огромное помещение, с тёмными стенами и высокими окнами, размытые очертания людей, – как много их было для того, что считалось сакральным таинством, – большую фигуру священника, мычащего и стонущего на непонятном языке, и мне так холодно, словно я совсем нагая, словно нечем укрыться, и взгляды людей, их резкие голоса, порывистые движения. Я на руках у дяди Юры – он мой крёстный отец – и поджимаю ножки, жмусь к нему, потому что очень зябко, и я совсем уже застыла. У дяди Юры в руках свечка, которую я тоже должна придерживать. Она горит, и жидкий воск, обжигающий, так больно капает мне на пальчик. Я хочу отнять руку, но не могу – нельзя. И снова дрожь, и мне почему-то стыдно, что все смотрят на меня и совсем негде спрятаться.


После крещения я носила маленький железный крестик на верёвочке, который с каким-то необъяснимым волнением и упорством постоянно грызла. Я грызла его с такой силой, что у меня начинали болеть зубы и во рту ещё долго держался металлический привкус. Потом неожиданно крестик переламывался, и мне надевали новый.


В начальных классах, когда неприятную, вечно серую и засаленную верёвочку заменили тонкой серебряной цепочкой, её замочек однажды незаметно расстегнулся, и блестящий крестик выскользнул из-под одежды в унитаз школьного туалета. Я вздрогнула, испугалась и, глядя, как в воде жалостливо поблёскивали грани распятия, испытала отвращение и чувство вины. Я знала, что всё это было грехом: мои мысли, мой страх, моя брезгливость. Медля, не решаясь погрузить руку в нечистую воду, я колебалась, дрожала и боролась сама с собой: нельзя было оставить крестик в унитазе, нельзя было спустить его дальше – меня бы ругали; меня бы укоряли в бессовестности, в пренебрежении к богу и, указывая на страшный грех, обещали бы все проклятия ада и ожидавшего меня наказания. Я засучила рукав, затаила дыхание и достала крестик, а потом долго мыла его под струей воды в школьной раковине, где не было даже крошечного кусочка мыла.


С тех пор я всегда теребила цепочку, проверяя, на месте ли она, что не успела расстегнуться или порваться от резких и неаккуратных движений, когда я переодевалась. Немного повзрослев, я хваталась за крестик, сжимала его в ладошке и про себя молила бога о спасении, прощении и защите. Если ночью в отчаянье, покрываясь холодным потом и содрогаясь от ужаса, я просыпалась от страшного сна, то скорее находила за пазухой маленький крестик и держалась за него как за единственное спасение, целовала с двух сторон, чтобы плохой сон не вернулся, чтобы он отпустил меня, – чтобы отпустил мой страх, и только тогда могла снова заснуть.


8D8A2790.jpgКак-то летом мама привела меня в церковь и заставила преклонить колени – встать на колени – на холодном церковном полу, прямо посреди зала. Навстречу прихожанам вышел огромный, точно стог сена, священник – он весь колыхался и сверкал расшитым одеянием. Он подошёл к нам и что-то говорил маме глухим и торжественным голосом, а потом вытянул передо мной свою пухлую, неприятную руку, с массивным перстнем, в котором блестел камень. Сама не зная как, я понимала, чего ждал от меня этот человек. Я медлила... Мне было невообразимо противно. Я никак не могла понять, почему должна целовать руку этого отвратительного жирного существа, с рыжей и длиннющей, как у лешего, бородой? Какое благо могло снизойти на меня после содеянного? Боязливо, с отчаянной мольбой в глазах, я обернулась на маму, – я смотрела на неё, ища защиты и поддержки, – но она лишь предательски поощрила, одобрила повиновение лёгким касанием моего плеча. Еле дотрагиваясь губами, я поцеловала кольцо ненавистного священнослужителя, и мне хотелось заплакать, убежать, спрятаться, мне хотелось с мылом отмывать свои губы, пока мерзость моего бессмысленного унижения не утекла бы вместе с водой далеко-далеко.


Вспоминая этот эпизод, пытаясь изгнать его из своего сознания, я не могла поверить, что бог был тем алчным церемониальным существом, каким его рисовали все вокруг. Я не могла представить Иисуса Христа, спустившимся тогда ко мне в церкви и сказавшим: «Поцелуй руку священника, неизвестного тебе, чужого человека – это приблизит тебя к царствию небесному!» Нет, в моём понимании Господь Бог никогда не был таким – таким, по собственному подобию, его рисовали лишь люди, цинично и вероломно считавшие себя рабами и служителями божьими. Но разве нужны были богу рабы, разве бог был деспотом и тираном, как тоталитарные вожди, – вот они и вправду нуждались в рабах, – но как милосердный Господь мог желать их? Это не укладывалось в моей детской головке – вот чего я никак не могла и не хотела принять – всё это было лишь порождением гнусной человеческой лживости.


Но всё это время, примерно до одиннадцати лет, было временем моего только условного, пассивного участия в духовной жизни как верующего человека. Впервые я осознала потребность в боге и высшем защитнике, когда училась в пятом классе. Тогда я стала заучивать слова молитвы «Отче наш», а потом обращаться к Господу со своими собственными мыслями. Не помню, как и откуда у меня появились иконки, но я разместила их на шкафу в изножье своей постели. Посередине был лик Иисуса Христа, напечатанный на плотной бумаге, выполненный хоть и не по-настоящему живописно, но в аскетичных традициях русской иконы. Изображение это было совсем не таким, как я представляла себе бога: в моих детских видениях Иисус Христос лучился светом и теплом, он был добр и его глаза улыбались мне так искренне и ясно, что в одном этом взгляде можно было найти душевную благодать и спокойствие, но тот – другой лик на простой бумажной иконе –  смотрел строго и даже сурово. Что-то в прямоте его карих глаз, в изгибе бровей напоминало мне лицо моей мамы, сосредоточенное и целеустремлённое, когда она хмурилась так, что у неё между бровями ещё сильнее выделялась, вырисовывалась как зарубина, длинная вертикальная морщина: хмурилась мама и хмурился Господь, к которому я направляла свои первые наивные мольбы. Это не было злое лицо, но холодное и отстранённое, – лицо, скорее, покровителя, далёкого и могущественного, чем сердечного друга и защитника, каким мог бы стать для маленькой девочки родной отец, а именно его, сама до конца не осознавая этого, я и искала в боге, – отца, любящего и заботливого, которого у меня никогда не было, который не судил бы меня, но понимал и поддерживал; учил, а не ругал, верил мне или прощал, если я говорила неправду.


По обеим сторонам от изображения Господа были два разных подобия икон, с ликами святых мучениц: Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи. Я обращалась к своему ангелу хранителю, прося защиты, поддержки и прощения, стараясь гнать от себя мысли о сути мученической судьбы всех ангелов хранителей, – слишком болезненны были бы для меня знания о ещё большей жестокости мира, чем та, что уже открылась мне в этом возрасте, потому что именно человеческая жестокость привела меня, повергая в неописуемый ужас, к вере в Бога.


Я стала молиться, когда почувствовала свою беззащитность против зла обезумевшего человеческого сознания. Я ощущала бессилие, неспособность спасти саму себя или найти помощь в ком-то ещё. В то время, когда я училась в пятом классе, всё: телевиденье, газеты, доска школьных объявлений – пестрели фотороботами маньяков, которые, словно черти, лезли из-под земли, выслеживая новых жертв. Взрослые, чей долг был защищать и оберегать, вместо этого как дураки сеяли панику и неразбериху, запугивая нас, впечатлительных школьников, чудовищными рассказами о серийных преступлениях. Негде было спрятаться от них, негде укрыться, потому что, когда смолкали голоса людей, замученное и доведённое до отчаянья воображение рисовало новые ужасные картины. И ни от кого я не чувствовала защиты! Меня уже отпускали гулять и ходить в школу одну, и я неслась домой, как раненный зверёк, подгоняемая болью и страхом, видя в каждом незнакомце преступника и злодея. Тогда я и стала молиться Богу. Я сжимала на груди ручки, впиваясь взглядом в иконы, и шептала горячо, неистово, – умоляла защитить меня от нападения. Я захлёбывалась, теряла дыхание, я дрожала и крестилась много-много раз, окончив молитву, а потом целовала крестик, прятала его обратно под рубашку и кланялась, кланялась на своей постели, стоя на коленях перед иконами. Я молилась даже, когда болела, только сидя, не в силах приподняться, и тогда вместо поклона вяло кивала.


Мама поощряла молитвы, наверное, оттого, что радовалась моему смирению и послушанию хоть какому-то существу, словно в этом было и косвенное послушание ей. Но по-настоящему богобоязненной я стала год спустя, когда моё невинное баловство привело к непростительной и роковой ошибке.


Мне всегда очень нравились разные мамины вещи: её бижутерия, её кремы, многочисленные баночки и коробочки, но больше всего – маленькая палитра теней для век, которыми она пользовалась, стоя перед зеркалом в ванной комнате, собираясь утром на работу; а я завороженно смотрела на неё: мама всегда делалась такой красивой, когда носила косметику, и мне хотелось тоже быть красивой. И однажды, когда никого не было дома, я тихонько открыла мамину косметичку и достала тени. Перед зеркалом, представляя себя взрослой, я нанесла круглой поролоновой кисточкой сиреневые и оливковые тона на свои верхние веки, – получилось слишком ярко, но я не отчаивалась, надеясь со временем, когда вырасту, овладеть этой техникой в совершенстве. Хоть и не очень аккуратный результат радовал меня несказанно: я кружилась перед зеркалом, бегала по квартире, смотрясь то в большое, то в маленькое зеркало, возвращалась в ванну, строила самой себе рожицы, потом парадировала томные взгляды актрис кино, – я так заигралась, что совсем забыла о времени, а опомнившись, поняла, что почти не успеваю скрыть следы своего веселья. Мамины, и вообще вещи взрослых, никогда нельзя было трогать, но я ведь сделала это осторожно и всего один раз; я ведь ничего не сломала, не испортила, – я всё вернула бы на место, туда, где оно было, точно никогда ничего и не брала. Так я и сделала, но не зная, как смывать косметику, была неловкой и очень торопилась, а когда через минуту домой вошли мама с бабушкой, всё сразу и раскрылось.


Мама внимательно посмотрела мне в глаза, потом обвела взглядом лицо: «Ты брала мою косметику?» Я вздрогнула от вопроса, остолбенела и знала, что ничего хорошего это не предвещает. «Нет, нет, что ты, мамочка…» – залепетала я, но было уже поздно. Глаза и дрожание губ, желание увернуться от маминых рук и скрыться выдали меня. Я задержала дыхание… Бабушка тоже смотрела на меня откуда-то сбоку коварным и торжествующим взглядом. Мама выжидала, а потом, нарочно особенно добрым голосом добавила: «Если правда не брала, тогда перекрестись!»


Я знала этот выжидающий взгляд, знала эту притворно-добрую интонацию, предательскую, потому что в ней была лишь хищная алчность, желание подловить на промахе, на ошибке; не научить меня быть лучше, но потешиться, упиваясь своей властью и знанием, –  это было хуже любой брани, любых самых грязных обзывательств, потому что в этом скрывался холодный расчёт деспота. У меня в груди всё дрожало, точно птицы неистово били крыльями: «Я в западне! Я в западне!» Я тряслась, пытаясь скрыть волнение и ужас, – меня уже столько раз ругали за гораздо меньшие проступки. Однажды, наверное, впервые подражая маме, я повязала на голову её полотенце, точно чалму, как делала она после ванны, намазала лицо маминым кремом, как делала она, и вышла похвалиться, что и я – как мама – уже совсем большая. Но вместо улыбки, вместо доброй шутки, я получила ушат грязи. Мама, недовольно скрестив на груди руки, буравила меня взглядом сверху-вниз, поджав губы, пока бабушка, надрывая глотку, вопила: «Ты смотри, что творит! Как вырядилась! Что ты намазалась?! Уроки лучше учи! Вообще ничего не делает! Сладу с тобой нет, что из себя корёжит?! А? Глянь на неё!» Моё лицо горело огнём под толстым слоем маминого крема, щёки были, как костры, а в глазах жгли слёзы, и я стояла молча, не имея ничего сказать в ответ. Пристыжённая за пустяк, обруганная и поникшая, я тихо ушла в ванную смыть крем и убрать подальше полотенце. Воспоминания об этом обожгли меня изнутри, и, собравшись с силами теперь, я перекрестилась. «Ну тогда хорошо, – сладко протянула мама. – Ты перекрестилась, значит сказала правду», – и непринуждённо она занялась своими делами. А я скорее побежала прочь из кухни и только тогда, посмотрев на себя в зеркало, заметила остатки теней на веках, – мама знала, что я солгала; она знала, она видела следы моих проказ на моём лице и вынудила на обман. Зачем она спрашивала, если и так знала ответ? Значит, не хотела услышать правду, но хотела испытать меня? Моя дрожь не проходила, и, охваченная ею и удушающим чувством стыда, я снова вбежала в кухню, чтобы повиниться, чтобы самой сознаться во всём, сказав в своё оправдание лишь одно: что я испугалась их гнева.


Мама молча выслушала меня. Её лицо было спокойно, и она ответила: «Клясться богом в обмане – ужасный грех!» – и теперь я должна была молить не её, а Его, о прощении, потому что за это бывает страшная расплата. Я не верила своим ушам! Как могла она?! «Как ты могла? – хотела я кричать ей. – Как вы обе могли? Ты знала, ты видела, что я лгу, что боюсь и потому решилась на обман! Сколько раз вы уничтожали меня словом, ломали всё внутри, чтобы я превратилась в раба, в послушную тварь, чтобы выворачивала себя наизнанку для вас! А теперь я навлекла на себя кару божью ради вашей утехи?!» «Иди замаливай…» – показала мама на дверь. И я, снова вбежав в нашу комнату, упала в молитве на постель, сложила вместе руки и зарыдала, завыла, как безумная, – так страшно мне было, так жутко от неизвестности того, что за наказание ждало меня в будущем. Я почувствовала себя гадким жалким ничтожеством, недостойным ничего хорошего, подлым и пропащим. И что же было со мной не так, что же я всегда делала всё неправильно и только металась от одного греха к другому? Я прижимала к себе руки, покрывало под моим лицом было уже всё мокрое, и я кричала и всхлипывала, чувствуя себя грязной, прогнившей изнутри, если решилась на такой чудовищный поступок.

Продолжение во второй части... (Из книги "История маленького человека")

Tags: Добро и Зло, Размышления, Рассказ, Религия
Subscribe

promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments