Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Category:

Мир вокруг

8D8A2762.jpg

История часто несправедлива к людям, событиям, местам, особенно по части имён собственных и географических названий. Славится город, село или деревня добрыми делами и гражданами, а название этого совсем не отражает. Разве не обидно?! Вот мне и хотелось бы восстановить справедливость и заменить настоящее, ничем не примечательное, название района, где я родилась и прожила двадцать пять лет, на дерзкое, а, главное, правдивое – «Северное Тупарёво». Район этот был не хуже других спальных районов Москвы, а, может быть, даже и лучше, считая количество знаменательных происшествий и бодрый, спартанский дух жителей. Их нравы и вправду напоминали, если уж ни Древнюю Спарту, то иное соседнее государство, с его простыми представлениями о народной чести, доблести и прекрасных проявлениях человеческой натуры. Широта душевных жестов и пламенность сердец делали людей крепкими на кулак и скорыми в суждениях. Быстрый ритм жизни не оставлял времени для выяснений, и поэтому истина устанавливалась между делом и, конечно, побеждала сила. Несогласных могли и убить для примера остальным, и каждый знал, что правда на стороне того, кто орал громче. А орали и огрызались вокруг все. Почти ни одно событие не обходилось без благородной брани.


Заезжему человеку могло показаться, что в нашем районе обитали только женщины – потомки матриархальных прародительниц – по крайней мере, телосложением и крутостью нравов они им не уступали – это были мощные фигуры, в центнер-два весом, –  о них ещё восторженно писал великий поэт Некрасов, помещая своих героинь, по выносливости, на пьедестал с ломовой лошадью. Складки подбородков, как у индюков – немое предупреждение о страшной силе; коротко стриженные волосы, завитые на бараний манер, а иногда, для сияния, выкрашенные перекисью водорода; нарочитая небрежность облика от кончиков ногтей до напудренных щёк и мохнатых ресниц, – эти дамы, титаны сурового труда, нередко многодетные матери, не теряли времени на праздное ублажения телес и вполне были собой довольны. Конечно, каноны красоты различались во все эпохи, но у нас сохранились с незапамятных времён: пятнистые расцветки нарядов, самые модные, напоминали о древности, когда вся одежда делалась из шкур.


В обращении грозные, но прекрасные, женщины района слов на ветер не бросали и всегда изъяснялись чётко. Из родного языка им были особенно дороги повелительное наклонение и звонкие междометия. Ораторским искусством они владели с рождения, впитав его с молоком матери. Их громовой баритон имел великую силу воздействия, и был сравним со взрывом множества бомб, отдающих в голове собеседника переливчатым эхом. В общественных местах они стыдили и наставляли непослушных детей, обучая премудростям жизни, и со всех сторон только и слышалось: «Закрой свой рот! Сейчас как всыплю!» – подзатыльники закрепляли воспитательный эффект.


Как уже упомянула, женщины составляли заметную, можно сказать, физически ощутимую, часть общества, и занимались самым разнообразным трудом, не брезгуя никакими ремёслами, но от природы стремились туда, где характер деятельности совмещал материальную с театральной, то есть на базар, – там во всей красе раскрывались их таланты.


Особым приключением были походы за продуктами. Дорогие гастрономы не могли сравниться с большими рынками, где царили изобилие и лихой варварский порядок, а продавщицы-валькирии соревновались, обсчитывания и обвешивания бедных покупателей, рассуждая при этом просто: «Сами виноваты, считать нужно лучше! Нечего уши развешивать, да по сторонам глядеть!» Чего только ни предпринимали: ставили на весы мокрые гири, приклеивали монеты и гайки к оборотной стороне чашей весов, прятали гниль в пучках зелени, мазали овощи сырой землёй и, как бы ненароком, путали десятки с единицами, отдавая сдачу. Мы с мамой часто ходили за покупками и не могли допустить подобного отношения, настраиваясь решительно, ругаясь у каждого прилавка, требуя честной торговли. Хитрость и алчность возмущали мою, не знакомую с древними обычаями, детскую душу, и я не знала, как вести себя, оставаясь лишь зрителем, представляя, что повзрослев, тоже приму участие в этом бою. Я видела воинственное лицо мамы перед началом сражения, чувствовала её готовность, но часто всё заканчивалось короткой перепалкой, когда никто из сторон и не думал отступать, а ещё больше укреплял позиции, и последнее слово неизменно оставалось за рынком, а нам просто не позволяли ничего купить. Осатаневшая торговка переходила на «ты» и погромче, чтобы слышали подружки-коллеги (это был сигнал, означавший для всех: «Этих не обслуживать!») начинала зипать: «Иди отсюда! Давай! Умная какая нашлась! Будет тут меня учить, как торговлю вести! Я свой товар знаю! Вали давай поскорее!» – и драматическим всплеском рук нам показывали ближайший выход.


Другие общественные места, имея более потребный вид, мало отличались от рынков, потому как работал там тот же контингент боевых тёток. Ни образование, ни профессия не играли существенной роли в формировании их характеров – народный дух оставался несгибаем. И сознание собственной локальной власти наполняло их гордостью и чувством глубокой значимости. В поликлиниках работницы регистратуры считались повелителями смертных судеб, не знали удержу в проявлении праведного гнева по отношению к глупым пациентам, оттого, наверное, что были сделаны из другого материала, не знали хворей, и не представляли, чего же все от них добивались. Зазевавшийся больной мог даже остаться без пальцев, если не успевал отнять руки от окошка регистратурной владычицы, когда неожиданно, в разгар рабочего дня, она брякала гильотиной-заслонкой, с надписью «вернусь через 5 мин», и степенно отправлялась на перекур или в столовую. Медсёстры были выше по служебной лестнице, и круг их обязанностей расширялся соответственно. К поучениям и просвещению больных добавлялось публичное оглашение деталей болезни и результатов анализов прямо перед кабинетом врача, как говорится, при всём честном народе, конечно же, для разумного сокращения времени приёма. Как и полагалось здоровому коллективу, тайн в нём не было – всё тайное медсёстры делали явным. На следующем уровне стояли работницы кабинетов физиотерапии – ещё не врачи, но ближе – а в их руках даже электрофорез был инструментом пыток; и, чем больше мучился больной, тем сильнее повышалась сознательность, и в следующий раз он крепко задумывался перед тем, как простудиться и отягощать собой не для того созданные богоугодные заведения.


8D8A2371.jpgЗатрудняюсь припомнить, какая роль отводилась мужчинам, но сохранился образ задорных дворовых дядек, в выцветших байковых рубашках, потёртых (их ещё называли исподними) штанах, с отвисшими коленками и задами, красномордых, синеносых и не мытых, которые словно и не работали, а если всё же имели небольшой заработок, не томясь шли в магазин с лаконичной вывеской «Пиво и воды». Мужики орали под окнами скучающих соседей, громко стучали костяшками домино о покосившийся стол, сделанный из старой двери, подпёртый по временам то ржавым баком, то завалящей доской. От каждого удара стол содрогался, но был крепок, как старый вояка. Томными летними вечерами сонная округа попеременно оглашалась отборным матом и раскатистым смехом игроков. Когда кто-то из участников был не согласен с исходом партии, нарушителей сразу вызывали на групповую дуэль посредством русского кулачного боя. Иногда мужики проявляли чудеса смекалки и, проспавшись, устраивались с инструментом в руках на засаленном одеяле и подолгу ковыряли ржавый драндулет, таинственным образом возникавший во дворе – старое-престарое средство передвижения на четырёх колёсах. Внимательные граждане замечали, что колымага всегда была на том же месте, её лишь скрывал кусок брезента или сшитые вместе клеёнки, на резинках закреплённые по краям. Безудержное веселье длилось бы днями и ночами, но всё портили добропорядочные матери и мрачные жёны гуляк, которые, отработав на рынке и в регистратуре, радости мужчин не разделяли. Их гнали по домам, пихая в бока, ласкали всякими именами и обещали дать на орехи.


Такой образ жизни говорил об недюжем здоровье и крепости духа людей нашего района, как следовало из народной мудрости: «В здоровом тебе – здоровый дух». Грубость, глупость и отсутствие такта никого не смущали; противоположные свойства, наоборот, считались изнеженностью и вызывали много вопросов о настоящем происхождении их обладателя.


Детей растили под стать лучших граждан и зря шутить не давали. Плаксивость не поощрялась, а чувствительность считалась позором. Да и не было для неё места – чего только ни приходилось видеть на улицах по вечерам, а иногда и в собственном подъезде – и всё шло на пользу, применялось в учении уму-разуму. Иные зрелища так закаляли юною душу, что за смелостью не пришлось бы ходить до конца жизни. Припоминается один случай… Мне было лет пять, и мы с мамой стали свидетелями драки. В темноте зимнего вечера – я сама ничего не разглядела бы и не знала, почему мы задержались рядом – схватились насмерть двое или трое смельчаков. Могло показаться, что это лишь странный танец в свете фонарей. Но я никогда не видела, чтобы в танце партнёры отчаянно пинали друг друга и валяли по земле. Как вдруг – молниеносный взмах руки, ноги, толчок, ещё, и кто-то, поскальзываясь, падает на снег, а чужая нога с размаха наступает на человеческую голову. Мы с мамой – совсем близко, и полуоткрытые глаза смотрят на меня с окровавленного лица, а развороченный рот, собираясь в улыбке, говорит: «Прости, дочка, если что не так!»


Отчаянных и самобытных персонажей у нас было предостаточно. Взять хотя бы Ваську-токсикомана – здорового, безобидного детину, который носил целлофановый пакет и с блаженством что-то вынюхивал в нём. И вроде никто его не боялся, но и водиться с ним не хотели. Одевался он грязновато, а дружелюбный был, как щенок, и всё равно его не понимали. Однажды хотел он, от чистого сердца, соседской девчушке показать, что в карманах припрятал, и остановил в полумраке подъезда, так ведь не успел, – помешал настырный сосед (ему показывать было нечего) и спас от поклонника перепуганную девочку. Но участковый добрые намеренья Васьки распознал и даже не стал задерживать. Так и разгуливал любвеобильный парень во дворе, без страха и упрёка. Были у него старшая сестра и мать, вечно уставшая, с грацией загадочной помещицы, на такой манер она укладывала пышные волосы под широкую шляпу с бантом. Васьки она сторонилась, словно не её это сын, но иногда всё же звала домой – есть суп.


Ещё один герой жил в нашем подъезде на первом этаже, выпить и попировать любил, как русский богатырь, и был у него брат помладше. То ли не поделили они что-то, а может, не заметил старший младшего, когда колбасу резал, и убил. И тут правосудие не подкачало: через пять лет вернулся братоубийца из тюрьмы и праздники пуще прежних закатывал. Только друзей у него прибавилось, и весёлые молодцы толкались у лифтов, случайно преграждая дорогу хмурым жильцам, идущим на работу или вечером домой.


А однажды, ещё до школы, я увидела мужчину, только в трусах. Он вылез из окна и стоял, держась за раму, шатаясь, на прогибавшейся крыше балкона снизу, на одиннадцатом этаже. Помню, как страшно удивилась, потому что никогда не видела такого: хотел ли он научиться летать, то есть был мечтателем, как и я, или только – грустным философом, который понял, что жизнь напрасна, и тяжело стало на этом свете – я не знала, что случилось с ним.

(Глава из книги "История маленького человека")


Tags: Детство, Домострой, Из жизни, Общество
Subscribe
promo otrageniya апрель 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment