Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Categories:

Ранние воспоминания

8D8A2388.jpg

Ты знай: когда свой, родной бьёт,
- это не обида, а наука.


М. Горький

Детство


Самое первое моё воспоминание или то, что я всегда им считала, был туманный образ прекрасной незнакомки в светлом платье. Она сидела за столом и что-то писала, а её необыкновенно длинные, пшеничного цвета, волосы струились по плечам и спине почти до самого пола – я смотрела на неё как бы со стороны и всё не могла разглядеть лица. Кажется, это было в тот день, когда меня хотели отдать в ясли, и сказочная дева должна была стать моей воспитательницей.


Я очень рано помнила себя, наверное, от того, что первые воспоминания были сильны эмоционально – они въелись в сознание реалистичностью, глубиной переживаний, физическим ощущением своего детского тела, его тесных границ и слабости. От многих из них в последствии я хотела избавиться – забыть навсегда определённые события и чувства.

До шести лет я много времени провела в больницах. Память хранит эти дни как странные отрывки из фильмов: я видела белые стены вокруг, людей в белых одеждах и не понимала, почему была среди них, куда всё время уходила мама и оставляла меня одну. И было страшно вдруг оказаться в новом месте, особенно когда выключали свет, и я долго не спала, вглядываясь в потолок и прислушиваясь в темноте. Видела лица других детей, разного возраста, и помнила одну женщину: она всё время качала на руках маленький свёрток и, ласково склоняя к нему голову, что-то шептала – это была мать, которой разрешили остаться в больнице с её грудным ребёнком, и я казалась себе тоже крошечной и не знала, почему моя мама не может остаться вместе со мной. Менялись больницы, слышался вой сирены скорой помощи, меня куда-то несли и больно держали, а потом делали ещё больнее: щелчок пальцев по чему-то блестящему, тонкая струйка жидкости, словно воды, взлетающая в воздух, и острый укол – быстрый и резкий – и я плачу и вырываюсь. Да, я плакала и не знала, что происходит, только видя испуганное лицо мамы, с каким-то неестественным выражением, понимала, что случилось что-то плохое.


Однажды моя кроватка была прямо у окна – я сидела и ждала, смотрела на улицу с нетерпением, когда же из-за угла появится моя любимая мамочка, как вдруг раздался грохот, словно гром во время грозы, но какой-то совсем другой, незнакомый: и гром и не гром одновременно. Я сжалась от испуга. Что же это? А девочка, моя соседка по палате, сказала, что, наверное, началась война… Позже я узнала, что это танки стреляли по Белому дому.


Но особенно ярки воспоминания, связанные с домом. Я почти не ходила в детский сад, так как много болела, и в перерывах между больницами бабушка оставалась со мной дома. Это время было ужасным: каждое утро я просила маму не уходить на работу, никуда не уходить от меня. Я страшилась минуты, когда она выходила за дверь – я боялась оставаться вместе с бабушкой одна: я плакала, не хотела вставать, не хотела есть – всё время сопротивлялась и перечила, потому что знала, что каждый день приносил только обиды. Вечно недовольная, ворчащая, грубая старая женщина превращала мою жизнь в кошмар. Чем же мог провиниться маленький болезненный ребёнок перед взрослым человеком, что могла делать я, если мне не разрешали ничего? Что за преступления это были, которым не могло найтись прощения?


Одно событие повторялось многократно: бабушка теряла терпение, орала на меня, обзывала и начинала угрожать расправой: «Ах ты, дрянь такая, сейчас ты у меня получишь!» И я убегала от неё – скорее, быстрее, выискивая глазами, где можно было бы спрятаться. Я вбегала в большую комнату, где стоял квадратный раскладной стол, покрытый тёмным лаком. Он находился в глубине комнаты и, скрываясь за ним, я была отрезана от остальной части квартиры – больше бежать некуда. Бабушка, раскрасневшаяся, толстая, с уродливым выражением злобы на лице и колючими глазами, в старом-престаром кухонном фартуке, вот-вот настигнет меня, и дальше время словно замедлялось, и нас почти ничто не разделяло, и я понимала, что это конец. Спасения не будет – мы одни. Ужасающий страх пронизывал меня – полное бессилие, тщетность всех попыток скрыться, неизбежность, неотвратимость того, что должно случиться. Никто не поможет… Я даже не кричала, я знала, что не могу ничего. Это чувство загнанности в угол, отчаянья, предчувствие боли остались со мной навсегда. А потом провал, чернота – словно вырванный кусок памяти. Я не знала, что было дальше, я не помнила этой части – страшное продолжение, с которым я не смогла бы жить, стиралось всякий раз – оставался лишь животный страх за мгновение до конца. Мне было пять лет.


Иногда меня всё же оставляли дома одну, когда у мамы и бабушки были неотложные дела. Эти минуты я бесконечно ценила, как свободу и облегчение, как передышку – никто больше не ругал меня, не угрожал, хотя бы недолго. Мне казалось, что теперь это мой дом, всё здесь становилось моим, и я была хозяйкой этого пространства. Я оживала и наконец-то отдавалась своим мечтам. Мне было интересно всё вокруг, и я исследовала этот только что обретённый мир: я открывала шкафы, комоды, ящики, я перебирала книги – мне нравилось рассматривать их красочные обложки и иллюстрации. Ещё мне нравилось находить маленькие сокровища, словно я была путешественником в волшебной стране. В старых жестяных коробочках хранились мои несметные богатства – советские монеты и значки. А однажды на нижних полках большого серванта я нашла два альбома в жёстких переплётах, кажется, их сделала мама (какое-то время она увлекалась книжными переплётами). В этих альбомах хранились цветные шерстяные кусочки прямоугольной формы с разными узорами – образцы вязки, наклеенные на глянцевые листы альбома: алые, изумрудные, бордовые и несколько голубых. Рядом с каждым помещалось описание. Они восхитили меня своей красотой. Я знала только, что вязанные вещи бывают большими – для людей – а эти отдельные кусочки завораживали, казались сказочными объектами. Я не понимала и не знала какой бы то ни было важности самих альбом или их предназначение, было лишь удивительно, почему такие чудесные вещицы пропадают где-то, скрытые от глаз. Я была готова восхищаться ими без устали. И мне вдруг так сильно захотелось что-то сделать с ними, найти им лучшее 8D8A2696.jpgприменение. Из тех, что были поменьше, я могла сшить смешную квадратную одежду для всех своих зверушек, а другие – те, что были больше по размеру, подходили как одеяльца. Моей радости не было конца. Как же здорово я всё придумала! И я не могла дождаться маму, чтобы рассказать ей о замечательной идее, чтобы и она порадовалась вместе со мной. А чтобы не терять время, я стала нетерпеливо отрывать шерстяные прямоугольнички от страниц и складывать их по размеру на полу вокруг себя. Когда домой вернулись мама и бабушка, то застали меня заканчивающей всю подготовительную работу – я укладывала последние кусочки, а рядом лежали два пустых раскрытых альбома. Откуда-то сзади раздался голос бабушки: «Ах ты дрянь такая, что наделала! Посмотри, что она наделала!» – на меня сыпались крики и обвинения. Мама тоже ругалась, видимо, подстрекаемая причитаниями бабушки. А я сидела посреди комнаты, окружённая своими маленькими сокровищами, ошарашенная и потрясённая этой неожиданной злобой. Что же случилось, и почему никто не хотел слышать о моей задумке, совсем не разрешая мне рассказать о ней… И опять страх: сейчас меня накажут, опять я сделала что-то не то! И потом провал, ничего, пустота. Следующее, что я помнила, как в тумане, расплывчато, с ужасом: я уже на кухне, меня словно держит мама и как-то странно говорит, что так нужно, а я всё плачу и вырываюсь, и словно без штанишек, и в маминых руках тонкий белый пояс из кожзаменителя, висящий всегда на виду на дверце открытого шкафа.


Эти первые воспоминания полны горечи и боли непрестанного унижения. И снова кухня, и я на полу, под столом, обнимаю маму, которая сидит на стуле рядом, за ногу, и плачу громко и отчаянно – меня хотят сдать в детдом. Я что-то натворила, и мама с бабушкой уже не просто ругаются, а говорят, что таких плохих детей сдают в детские дома, потому что они не умеют себя вести, расстраивают старших и никого не слушают, что там меня лучше научат быть хорошей девочкой. Мне так страшно, и я молю не делать этого, пощадить меня, простить. Я не знаю, что плохого сделала, но больше так не буду. Я хватаю маму за подол, а потом глажу её руку, а она лишь отворачивается в сторону и убирает руку, и бабушка где-то в вышине стоит надо мной, как истукан, и говорит, будто мои вещи уже собраны, и сейчас мы пойдём в коридор. А я уже знаю столько плохого про эти дома для детей, что они и не дома вовсе, а как тюрьмы, где дети бьют друг друга и делают страшную «тёмную», и там за ними смотрят злобные тётки, которые тоже бьют их. Так зачем же и меня туда?..


Память имеет необычные свойства: некоторые события запечатлеваются в самых мелких деталях поразительно чётко. Точность слов приобретает в них особое значение, а другие эпизоды остаются лишь ощущением, туманным образом, и они сконцентрированы на чём-то неосязаемом – стираются контуры и сохраняется присутствие, призрак чувства, которое возникло в тот далёкий момент. И я всегда помнила ни само наказание, а мгновение, предшествующее ему, когда возникала короткая пауза перед тем, как я должна была быть уничтоженной. Я предпринимала последнюю отчаянную попытку спасти себя. Я выработала определённую манеру притворно-радостно, заискивающе говорить, словно непринуждённо, беззаботно, как бы отвлекая внимание моих обвинителей. Это происходило неосознанно, как невнятный призыв о помощи, направленный внутрь себя, потому что больше защитить меня было некому. Но, как только стала пользоваться этим приёмом, я начала презирать себя за бессилие, за бесчестие каждой попытки, которая унижала меня, и была лишь оттягиванием неотвратимого исхода, но не защитой. Я чувствовала, что пресмыкаюсь, юлю, обманываю, потому что не могу ответить достойно на удар сильного и безжалостного врага. Перед тем, как со мной должно было случиться что-то плохое, я начинала быстро говорить о всяких глупостях, задавать отстранённые вопросы о чём угодно вокруг меня – я заговаривала зубы, но всё было впустую. Лишь однажды у меня почти получилось.


8D8A2387.jpg

Мне было восемь или девять лет. В один из обычных дней после школы я была дома, в комнате, где мы жили с мамой. У изголовья её кровати стоял комод, на котором я разбирала свои рисунки. Дверь была открыта, и из кухни пришла бабушка. Задержавшись рядом, она прошла до окна, в глубину комнаты, потопталась и неожиданно начала ругаться на меня. Я старалась не слушать её, не смотреть, и продолжала заниматься рисунками. У меня не было сил перечить ей или вообще отвечать. Я помню, как внутри начала подниматься обида: ну что же опять ей было нужно? Почему она всё время приставала ко мне, не давая прохода, – я ведь тихонечко занималась своими делами и совершенно не мешала ей. Я ждала пока она закончит и уйдёт, но она не уходила, а потом с раздражением и злобой спросила меня, чем это важным я занимаюсь, что не слушаю того, что мне говорят. На мгновение я перевела глаза в сторону – я больше не могла, во мне всё кипело, и я ощутила невероятную смелость: «Что нужно, то и делаю!» – ответила я ожесточенно и отважно. Это была страшная и прекрасная секунда моего триумфа. И одновременно, с выдохом последнего звука, я пожалела о сказанном, но не из-за раскаянья перед бабушкой, нет, я словно увидела со стороны, как ничтожна была, как неравны наши силы, и этот могучий человек внутри меня не мог бы сбросить с себя жалкое детское тельце, чтобы победить. Бабушка не могла простить подобную дерзость. Она рассвирепела и стала выкрикивать угрозы, повторяя, что с неё хватит, что вот сейчас она как следует наконец-то выдерет меня ремнём. Боже, какой слабой и беззащитной чувствовала я себя! Ужас, всё тот же, так хорошо знакомый, почти родной, ужас – я снова испытывала его. Мне было невыносимо страшно – опять мы дома одни, и я не знала, что делать. Лишь одна мысль, как дикая птица, носилась в голове: «Я не могу допустить, чтобы она дотронулась до меня! Не могу допостить!» И без промедления я сделала то, чему так хорошо научилась в своей детской жизни. И после я ненавидела себя за это: годы спустя я не могла без содрогания вспоминать об этом дне, говорить о нём, признаться себе, что он был. Как раб, которому для искупления вины, вместо расправы, предлагают всего лишь поцеловать грязный сапог хозяина, так и я попыталась искупить вину через унижение иного рода, чем побои. Задерживая дыхание, я сказала: «Нет, пожалуйста, не надо. Я больше так не буду, прости меня в этот раз! – Я собралась с силами. – Вот… если я скажу так в следующий раз… ты… побьёшь меня…» Но бабушка не слушала, она быстро ходила по квартире, кричала, а потом, забившись в тёмную ванную, села на табуретку и разразилась рыданиями. Она странным, словно выломанным движением руки, прикрывала лицо, всхлипывала и повторяла: «Всю душу мне вымотала! Я всё матери расскажу!» Она ойкала, словно не могла сделать вдох, и с надрывом ругала меня ещё сильнее. Я была в отчаянье… Страх парализовал меня, он подчинял себе ещё больше, чем самые страшные из людей – он делал из человека червя.


И я встала перед бабушкой на колени. Я сложила ладошки на груди и со слезами взмолилась о прощении. Бабушка гнала меня прочь и отмахивалась из темноты. Я стояла на коленях перед порогом ванной комнаты и в безумии повторяла слова раскаянья. Я ненавидела этого человека как самое мерзкое существо, которое было в моей жизни, но ещё больше я ненавидела себя за то, что так унижалась перед ней из-за страха физической расправы. Не знаю, как долго это продолжалось, но до сих пор помню тупую, невыносимую боль в коленях от жёсткого пола. Уже позже, с дрожью вспоминая тот день, я задавала невидимому собеседнику вопрос, что чувствуют господа при взгляде на своих рабов, стоящих перед ними на коленях… Должно быть, это сладостные, упоительные минуты самолюбования и наслаждения собственной жалкой властью над людьми, которые разорвали бы их на куски, если б только могли.


И я спрашивала снова и снова, что чувствовала бабушка, видя ребёнка, вставшего перед ней на колени?


(Из книги "История маленького человека")


Tags: Авторский текст, Боль, Детство, Из жизни, Общество, Человек
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments