Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Categories:

Отражение

8D8A2513.jpgОднажды на улице я увидела открытый канализационный люк. Внутри, проглядывая из темноты, росло молодое деревце, не более метра высотой. По ошибке его можно было бы принять за куст, но это было именно дерево: его тонкий ствол уже обозначился, давая начало нескольким веточкам, и листочки открылись, как маленькие зелёные ладошки. Как оказалось оно там? Как смогло вырасти? Как в зловонии и мраке появилось что-то живое и прекрасное? Наверное, комочек земли однажды попал в приоткрытый люк, дождевая вода просочилась сквозь щель и напитала зёрнышко, а солнечный свет согрел его. Я смотрела и не могла отвести глаз. Но какая судьба, гадала я, была у этого деревца? Оно не могло расти у всех на пути, посреди тротуара, мешая проходу. И как только веточки нарушили бы границы уровня земли, его ждал лишь один исход – быть выкорчеванным, уничтоженным.


Так и я, по воле судьбы, или случайности, произрастала из серой, страшной мглы, у всех под ногами. Я не могла препятствовать потоку людей, их монотонному движению. Меня толкали, когда я останавливалась, чтобы всмотреться в небо, где были иные цвета, кроме серого. Безликие пыхтящие прохожие огрызались на меня, возмущаясь моим присутствием: «Что ты там увидела? Куда уставилась?! Шевелись! Никому это не нужно! Не задерживай хороших людей…» И я опускала голову и шла следом. В начале я пыталась поделиться с ними, чтобы и они увидели то прекрасное, что видела я, но меня лишь раздражённо отталкивали, говоря о важных правилах жизни и том, как я ничтожна, чтобы нарушить их. Все указывали на моё неприметное, незначительное место, и людской поток уносил меня всё дальше в неизвестном направлении. А я не знала, почему должна была идти вместе с ними. Я не могла вырваться или свернуть, я не видела края дороги.

Я всегда была лишь слабым отражением, бликом того человека, который жил внутри меня, подобно маленькому деревцу.Я выросла в обмане и была сама принуждена обманывать, лгать о том, кто я, что чувствую. Меня заставляли видеть мир в одном цвете, принимать только таким, каким показывали его, не иметь сомнений и не задавать бессмысленных вопросов. Я судила о себе по тому, как воспринимали меня окружающие, глядясь точно в кривое зеркало. Каждое проявление моего внутреннего, скрытого «я», которого я сама ещё не знала и не могла выразить словами, встречало непонимание, отвержение и злобу. Я не знала, что скверного было во мне, но почему-то именно так все и думали, заранее подозревая в плохом. Словно ребёнок рождается ни ангелом с чистой, душой, а демонёнком, которого ещё нужно отмыть, обтесать, как деревянного чурбанчика, и только тогда, возможно, он станет человеком. Мои чувства оставались непринятыми, всюду я встречала холодность и пренебрежение. Будучи ещё совсем маленькой, я замечала и чувствовала так много и остро, но мало кто считался с этим, видя перед собой лишь раздражающее, надоедливое существо. Люди смотрели на меня и, наверное, думали: «Что может знать и понимать этот ребёнок, он и своего-то имени вовсе не помнит, а уже столько создаёт шума и чинит всякие неприятности? Что может ребёнок, разве дано ему ощутить всю сложность, запутанность жизни взрослых, чтобы он смел в неё вмешиваться?» Мне не оставалось ничего, кроме как научиться притворяться, играть, чтобы не быть изгнанной и уничтоженной. Моя двойная жизнь была печальнее обычной жизни в лицемерии. Лицемер совершал сознательный выбор запереть, скрыть свою душу, ради выгоды лучшего положения. Играя, он чувствовал границы внутреннего мира, даже хорошо знал себя, иначе не смог бы искусно исполнить роль. Моя вторая, внешняя, сущность была насильственно одетым футляром. Меня скрывали, словно у кого-то был иной замысел, представление о том, кем я должна была стать. То немногое хрупкое своё, что возникло внутри футляра, было противоположным окружающему миру, не имело права на существование, не могло выжить. Мне навязывали правила игры, значение которой я не понимала. Я ощущала только своё заточение и одиночество, покинутость всеми.

Почти сверхъестественная ранимость с первых дней моей жизни сделала невыносимым каждое столкновение с реальным миром. Детская доброта и доверчивость превратили меня в мишень для гордыни и тщеславия взрослых людей. Они упражнялись в низменном искусстве самоутверждения с тем, кто был против них безоружен и слаб. Пороки моей семьи: эгоизм, зависть, стыд, жестокость – скрывались за каждым действием, искажая внешний, первоначально добрый смысл поступков. Казалось, что ни одно сказанное в мой адрес слово не было простым, или тем, чем представлялось на первый взгляд. За похвалой была лесть, с целью обладать моим сердцем, чтобы потом паразитировать на нём; притворная ласка – жалким вознаграждением за истязания и унижения души и тела. За строгостью таилась тирания, а забота больше напоминала изощрённый театр поощрений и наказаний. Очень рано я узнала о Боге и нашла в нём то, что казалось мне настоящим, чего я не знала в собственной семье: искренность и милосердие. И чем больше я верила в это, тем тяжелее переживалось зло, окружавшее меня. Я не понимала его, я пугалась его и не могла найти ему место в моей вере. Но это зло, как вода, подтачивало и мою душу. Страдания, страх и боль порождали в маленькой голове страшные мысли о мести и самоуничтожении, и я думала, что это дьявол обращается ко мне, что я совершаю страшный грех, обижаясь на родных за их отношение ко мне. И я оправдывала их, как могла. Я придумала, что вопреки всему, что творилось, я всё равно любима ими, только я была ещё недостаточно умна, чтобы понять и оценить эту странную невозможную любовь. Живя таким обманом, я оправдывала любое зло скрывавшимся где-то в нём, очень глубоко, добром.

С моим взрослением менялась и моя вера. Светлое чувство благодарности, доброты к богу сменялось страхом перед ним, потому что всё больший страх зарождали во мне люди, с которыми я жила. Меня винили в моих делах и мыслях, в самой возможности определённых мыслей, и я стала бояться незримого палача, который покарает меня. Следование запретам, подчинение великому образу старших стало смыслом жизни. Не поднимая головы, не задавая вопросов, не допуская даже тени сомнения, я была обязана повиноваться любым приказам, любить тех, кто растил меня, быть прилежной, смиренно сносить боль во благо, не лгать и не скрывать сокровенных мыслей, быть как открытая книга, быть благодарной и непритязательной. Но возможно ли было стать такой? Если философия моего дома была единственно верной, но отвращала меня, становилась ли я преступником, отвергая её? Мои мысли затаптывались грязными кованными сапогами, а на их место частоколом усаживались новые – чуждые мне, неясные, не имеющие со мной ничего общего.

Почти никогда я не могла остаться одна, потому что тогда в долгожданном молчании услышала бы собственный голос. И я плакала, жалея себя. Мне было невыносимо больно. Я мучилась от безвыходности, обречённости моего положения. Я превратилась в заложника, связанного по рукам и ногам, лежащего на полу в сыром холоде, мраке ужасной темницы, ожидая приговора или новых издевательств своих надзирателей.

В раннем отрочестве я начала записывать свои мысли – вести дневник – но даже там не было места для свободы – я знала, что плохо скрывать, таить внутри невысказанное, иметь секреты от тех, кто назывался близкими людьми, и, для моего же блага, страницы моего дневника не были неприкосновенны – их могли прочитать. Если я писала о немногих близких друзьях и, вдруг забывшись, упоминала, как они дороги мне, то сразу, поражённая предательством этой мысли, виной и стыдом, судорожно дописывала: «… дорогой мне, после мамы, друг». Никто не имел права быть мне дороже мамы! Она всегда повторяла, что материнская любовь самая прекрасная и святая, самая главная любовь в жизни человека, и потому нет ничего дороже близости между матерью и ребёнком. И я не смела усомниться, пусть даже и не находила этому доказательств внутри себя, и чувствовала лишь гнёт своего зависимого, обязанного существования. Я не могла молчать и одновременно боялась быть откровенной, но так страстно нуждалась в этом, а страх всегда одерживал верх, и я не могла писать о том, что меня волновало. Я оправдывалась, я просила у бога прощения за это странное желание иметь собственные, только мне принадлежащие, мысли, ужасающим образом отличные от того, чему меня учили каждый день. Я чувствовала себя виноватой за всё и перед всеми, ведь если меня не принимали, какой я была, а внутри ничего не менялось, значит, что-то во мне было необратимо испорчено.


Я писала о непонятном чувстве несовершенства, которое находила в себе каждый день, мне казалось, я делала что-то неправильно, даже повторяла роковую ошибку, но не могла увидеть её, осознать до конца, и от того все мысли были неопределёнными, неясными, оставаясь лишь намёками, вместо точных понятий. Я не могла найти тот изъян, что ощущала в себе, упоминая о нём в каждой записи. С первых страниц дневника я повторяла один и тот же вопрос, всё время записывала его: «Кто я? Кто я? Кто я?» Я отчаянно хотела понять себя, кем же была по-настоящему во всех запутанных противоречиях, раздиравших меня. Мама так пламенно говорила о своей любви ко мне, о том, что я смысл её жизни, что я не чувствовала себя полноценным человеком, меня не существовало – был лишь смысл маминой жизни, заключённый в моём теле, и я должна была жить для неё. Я писала, что однажды, узнаю, найду себя, пойму всё, и тогда это станет первым днём моей новой, совершенно иной, замечательной жизни. Я ждала его и мечтала, представляя миллион раз, как всё станет иначе, когда я буду честна с собой и другими, искренна, не стыдясь того, кем была, когда уйдёт всепоглощающий страх. Но тем временем я ползла, сгорбленная под гнётом ожиданий, возложенных на меня, под грузом вины и ответственности, которые ощущала перед другими. В душе, пока неспособной вырваться из футляра, я мечтала лишь о свободе ото всех и всего.

С моей дорогой подругой детства мы часто играли в игру, придуманную нами по мотивам волшебной сказки, в которой герои могли перерождаться и становиться лучше, или такими, как им бы хотелось. Я надеялась на победу, но не из самолюбия и азарта, а потому, что победитель мог перерождаться. Я мечтала о втором рождении, когда, закрыв глаза, прощалась со своим вымышленным образом и становилась собой настоящей. Несколько глубоких вдохов и таинственное молчание моей подруги погружали меня в сладостное упоение, в котором больше не было притворства, и я знала, что открою глаза совершенно новым человеком. Но магия всегда исчезала, испарялась, как прекрасный, недосягаемый сон, когда истекало время прогулки, и каждый из нас возвращался домой. Прежние страсти овладевали мной, подговариваемые страхом и ощущением слабости, и нехотя я вновь влезала в старый футляр.


Я часто рассматривала себя в большом зеркале, которое было у нас дома. Я всматривалась в своё лицо, замечая лёгкую асимметрию бровей, следуя линии роста волос – она казалась мне причудливой. Я корчила смешные рожицы, растягивая руками рот, или пыталась свистеть, а после, успокаиваясь, замирала в созерцании оттенков и неровностей в радужной оболочке глаз. И вдруг, совершенно неожиданно, сам факт обладания глазами удивлял меня таким необычным образом, словно человеческое лицо могло быть устроено как-то иначе. Так странно было видеть свои глаза… Вот они смотрят сами на себя, и одновременно в никуда. И зрачок, как бездна, ведёт куда-то вглубь, внутрь меня – вот бы увидеть, что там дальше. Было волнительным и то, что оказывалось невозможным в каждое мгновение смотреть сразу в оба глаза, а только в один, а потом – в другой. И это превращалось почти в догонялки. Наверное, я могла совершенно забыться в своём отражении, потому что каждый раз приходило осознание, что то, что я видела, не имело смысла и превращалось в случайный набор элементов, расположенных на других, более крупных, элементах пространства, и моё лицо переставало быть лицом, а лишь чем-то незнакомым – неизвестным объектом, в котором не было организации, упорядоченности и узнаваемости. Если в таком состоянии меня заставали, то непременно начинали ругать за прихорашивание, неположенное по возрасту – и никто не верил, что я всего лишь изучала своё лицо.

Я становилась старше и против своей воли пыталась привыкнуть, вжиться в созданную вокруг меня реальность, потому как не представлялось возможным вырваться из неё, покинуть каким-либо способом. Мои суждения не были моими, взгляды, представления о жизни и людях повторяли взгляды тех, с кем я жила. Единственно безраздельно и бесполезно моими были чувства, которые возникали без ведома мыслей, молниеносно в ответ на любое воздействие, но их нельзя было проявлять. Захлёбываясь в этих чувствах, неощутимо для себя, я научилась считывать такие же тонкие эмоции других людей и подстраиваться под них, чтобы избежать гнева и расправы над собой, чтобы всегда быть принятой. Каждая человеческая душа имела для меня точно двойное дно, и я стала замечать фальшь в людях, подобно тому, как притворялась сама. Одно только волновало: был ли чужой обман вынужденным или добровольным? Всё переворачивалось с ног на голову, действительные слова теряли прямой смысл за тем, что выражали глаза собеседника или его интонации, и я стала всё больше тяготиться людьми, я изнемогала от этого переизбытка сигналов, разлетавшихся во все стороны. Моё сознание кипело от переполнявших его впечатлений.

Невыносимо тяжело становилось при виде человеческой боли, я словно слышала её острое звучание сквозь грубый посторонний шум. Я видела, как боль меняла людей, превращая в заложников самих себя, заставляя изливать её на других или оборачивая в орудия мести. Моя мама всегда тяготилась людьми, но растила меня с мыслью о невозможности избежать этого общества. Она не выносила людей, но меня не могла оставить одну, и я задыхалась не в силах найти покой и уединение. Я думала о себе, как о человеке с буйным, неуправляемым темпераментом, который не мог жить вне человеческого скопления, суеты, в то время как истинное общение с людьми лишь разочаровывало и будоражило самым пугающим образом, выбивая опору из-под ног, заставляя дрожать. Я надоедала другим тогда, когда искренне хотела лишь бежать от них, связывала себя с людьми, представляясь им другой, необходимой, желанной для них. Но в один миг я перестала скучать по старым друзьям, ощутила глубокую, горькую вину, словно обманула и предала их, потому что намеренно ввела в заблуждения, предлагая дружбу, в которой сама не нуждалась. И чтобы скрыть, выпихнуть с поверхности то, в чём даже себе не могла признаться, ещё сильнее начала выражать любовь к ним в бесконечных ласковых словах, милостях, обещаниях встречи. И чем больше звучало слов, тем громаднее делалась пропасть между нами, тем сильнее я чувствовала, что душу себя, но не имею необходимого знания, чтобы остановиться. Я обманулась сама и невольно обманула других. Я привыкла выдавать себя за то, чем никогда не являлась, и была слепа в созерцании этого. Но уже ничего не могла изменить. В тот самый миг, когда наконец-то всеобъемлющий обман моей жизни раскрылся передо мной, я перестала ощущать близость со всеми, кто остался в прошлой жизни. Точно картонные фигурки, маленькие и плоские, они удалялись от меня, становясь едва различимыми. Я всегда привязывала к себе людей, только чтобы не потерять их, я не могла вынести момента расставания и быть ими брошенной, потому что именно этим мне угрожали те, кто растили меня. И со временем свой страх я вынесла далеко за пределы материнского дома. Борьба внутреннего и внешнего раздваивала меня, как щепку, каждую минуту моей жизни. Я не могла вписаться ни в одно общество, в котором оказывалась. Я мучила себя вопросами о том, что так сильно рознило меня с окружающими, не зная, что обман стал незримым препятствием, и я притворялась в бесплодных попытках преодолеть невозможное.

Все вокруг, против своей воли – в этом я была неоспоримо убеждена – притворялись, играли, примеряя на себя различные роли, меняя маски и личности, и я не встречала ни одного примера обратного, отличного поведения – от того болезненное ощущение собственной неполноценности и странности становилось только сильнее. Иногда в отчаянье я кричала и вопрошала в никуда о том, почему все должны непременно играть, что за уродливый маскарад разворачивался вокруг меня. Но ответов не было, и я лишь с большим разочарованием убеждалась, что, наверное, вот так и устроен мир, и я в нём чужая – нелепый пришелец. Это лицедейство, как ядовитый удушающий газ – всё внутри восставало, противилось новому вдоху, чтобы только не отравиться сильнее, но не дышать я не могла. Люди не хотели быть собой и не могли простить этого другим. Они находили особое удовольствие просчитывая ходы, взаимодействуя друг с другом, словно от исхода партии зависела вся дальнейшая жизнь. Как возможно было так жить? Как утомительно и глупо исполнять номера, бессмысленные по сравнению с прелестью искренней жизни и свободы быть человеком!


* * *

Я находилась в комнате, в тишине… Грустным переливом звуков послышалась проникновенная музыка. Голос удивительной силы и красоты обращался ко мне, проходя через пространство, воздух, окружавший меня, через тело, внутрь – касаясь самой глубины моей души – он словно выворачивал наизнанку, повторяя слова, незнакомые разуму, но так ясно понимаемые сердцем. Раскатами грома музыка ударила мне в грудь, обезоружила, оторвала от земли. И я заплакала, я зарыдала, словно больше ничто не сдерживало меня изнутри. В начале я не знала, почему плачу, что так неожиданно тронуло, взволновало, но музыка пронизывала меня всю, как лучи горячего солнца. Я плакала, содрогаясь и прижимая руки к лицу, как будто что-то отчаянно рвалось из меня, а я всё ещё боялась отпустить это. Я обхватывала себя за плечи и ложилась на свои колени не в силах выдержать тяжести тела, так невыносимо горечь и боль обожгли меня. О! Это страшная, не излившаяся, не высказанная, хранимая так долго боль! Теперь она хлынула, неистово заливая всё, как свирепое, неудержимое цунами. И хрустальные переливы нот овладевали мной, заставляя плакать сильнее, не жалея слёз – прекрасный голос плакал вместе со мной. И я, как будто отделившись от своего тела, увидела себя – маленькую, с большими мокрыми карими глазами, сидящую одиноко посреди пустоты, обнявшую ручками свои круглые колени. И я узнала себя, ту себя, какой была всю жизнь – беззащитным существом, доставшимся людям, которые не смогли полюбить меня, которые были неумолимы в своей несправедливости, которые истязали меня, не зная сочувствия, не признавая моего права быть человеком. И я прильнула к этому крохотному существу и жалела его всей душой, я плакала в отчаянье и свободе от всего державшего прежде, чтобы наконец-то излить боль детской души, которую так долго не могла выплеснуть из себя. В этих слезах были все слова, замолчанные раньше, все мольбы, крики о помощи, все призывы о любви – вопль разбитого детского сердечка… Как страшно быть сиротой, когда близких людей больше нет, и как страшно остаться сиротой при жизни родителей, но ещё страшнее жить невидимкой, не человеком, а только чьим-то продолжением.

Tags: Авторский текст, Боль, Детство, Из жизни, Общество, Человек
Subscribe
promo otrageniya апрель 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment