Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Categories:

Детская тюрьма

8D8A2515.jpgВчера посмотрела «Побег из Алькатраса», и фильм всколыхнул тяжёлые воспоминания детства: было так странно видеть однотонные тюремные стены, общую столовую, серую еду, слышать шаги надзирателей и, больше всего, разговоры о побеге, понимая, что всё это знакомо мне самой.

О! Как болезненно знакомо… у меня внутри боль и пустота от ошеломляющей живости того, что было. Никогда раньше я не могла связать свой чудовищный страх от одной только мысли о заточении, любом заточении, с тем, что пережила до школы.

Я очень много болела: постоянная нервозность матери, доброго лица которой, я вообще не помню, её мать, бесчеловечная, жестокая старуха, непроходимая грязь в квартире, от которой заболел бы и здоровый человек – всё это могло только разрушать. Я не вылезала из советских больниц, которые, и это я поняла только теперь, были как тюрьмы для детей.

Чуть-что, мама вызывала скорую, и с потрясающей лёгкостью отдавала меня маленькую на растерзание чужим людям, которые орали, переругивались между собой и утаскивали в страшную неизвестность. Я помню полумрак и тряску в машинах скорой помощи, едкий запах бензина, от которого начиналась сильная тошнота. Не понимая ничего, я оглядывалась по сторонам, хватала маму за руки и молила не отдавать меня – после неоднократных угроз сдать меня в детский дом, наверное, я думала, это и происходило. Как страшно всё было: меня везли, несли, раздевали, трогали – бесцеремонно делали, что хотели, чтобы в конце всех мучений оставить в тёмной палате, на холодных, почему-то всегда холодных, простынях с чужими, незнакомыми ребятами. Кто-то спал, шептался или плакал, а я думала только обо одном, ждала каждый день, что мама не оставит меня, вернётся, заберёт, что она не бросила меня навсегда, как обещала в сердцах много раз.

Я не помню лечения, или долгожданного возвращения домой, я помню только серость бесконечных одинаковых дней, в которых мы, дети, предоставленные сами себе, придумывали игры, рисовали, но, больше всего, говорили о побеге. Малышей-дошкольков держали в отделении, а иногда и одной палате, с более взрослыми детьми и даже подростками. И о чём бы мы ни говорили, рано ли поздно, разговор приводил к теме побега. Никто не знал, где раздобыть тёплую одежду, если была зима, как найти выход на улицу, если мы даже не помнили, откуда нас привели. Всё было одинаково: холодные, выкрашенные светлой краской, стены коридоров, разделённые мощными железными дверями, грохающими, чтобы плотно закрыться – как пройти незамеченным до конца, который самому было невозможно найти. Одна девочка сбежала, ей было шестнадцать, но её быстро вернули, понося за наглость, и затеяли выяснения с родителями, и какие тогда шансы были у меня? Мне было страшно! Я хотела бежать всем сердцем, бежать как можно дальше, да, сначала домой к маме, но если бы она снова отправила меня в больницу – нет, нет, я не могла, больше не могла быть в этом удушающем притоне, с незнакомыми людьми, окружённая злобой врачей и медсестёр – вот они-то точно раньше работали в тюрьмах. С нами, маленькими подопечными, не говорили, на нас рявкали, заставляли, обзывали. «Закрой свой рот!» - звенело в моих ушах. – «Делай, что говорят!» Это не были больницы – по всем признакам, самые настоящие тюрьмы, только мы, её заключённые, не знали, за что оказались здесь.

Нас не лечили… но держали взаперти и терпели. Мы часами сидели в палатах, или слонялись по коридорам, ожидая визита врача или часа электрофореза. Медсёстры огрызались, встретив в коридоре, но хуже всего было мытьё – общее, у всех на глазах, унизительное. Я не могла мыться сама, по возрасту, и тогда чужие, равнодушные руки, постоянно хватали меня, тянули, толкали, чтобы скорее намылить, смыть и пихнуть в другую очередь – одеваться. Невыносимо было мытье головы. Костяшки пальцев и ногти карябали, скребли голову так, словно на этом месте должны были бы остаться борозды.

И я терпела, нельзя было сопротивляться, возражать… Дети – это маленькие, несносные зверьки, они не способны чувствовать, и потому должны не мешать, не хватать за руки, не лезть в дела взрослых, но беспрекословно подчиняться – мы не имели права голоса, мы сносили свои унижения молча и до последнего. И всё это делалось с молчаливого согласия наших родителей.


Я всегда была голодна. То, что давали в столовой, не было едой, но помоями. Разбухшая, безвкусная каша, прозрачный и пустой или мутный и омерзительный суп, хлеб с толстым куском масла – после нескольких дней всё это просто не лезло в горло. Дома готовили плохо, но разнообразно, а в больницах, казалось, еда становилась отравой. Я думала о еде, говорила о ней, мечтала, ждала маму, чтобы наесться гостинцами, но всегда было мало, не хватало, и голодное ожидание разъедало всё внутри. Однажды в палате появилась девочка, моя ровесница, которую родители навещали каждый день и привозили много вкусной еды. Они располагались рядом со своей шестилетней дочкой, что-то говорили, смеялись, обнимали её, суетились, выкладывая гостинцы, а я сидела на своей кровати и молчаливо смотрела на них. У меня не было зависти, но грустное ощущение брошенности, ненужности, и, видя чужую счастливую семью, я, наверное, думала: «Почему у меня нет такого?»

Однажды голод довёл меня до полного отчаянья. Мы не были дружны с новой девочкой, а может быть, я не верила в щедрость незнакомых людей, и от безысходности решилась без спроса стащить её лепёшку. Это даже не ощущалось внутри как воровство, но я была одна, голодна и так сильно страдала, что больше не могла терпеть – видеть так много еды, но не есть самой было невозможно тяжело. Я помню, у меня не было умысла, я совершенно не пыталась таиться или выждать верного часа, я хотела взять всего одну лепёшку, они были так близко, даже без пакета, в маленьком шкафу рядом. Я присела на корточки, открыла дверцу и уже тянулась за угощением, как резко чья-то большая и сильная рука остановила мою ручку. Конечно же, меня ругали, доложили маме, наверное, она тоже ругалась… Но я уже ничего не помнила. Я больше никогда не пыталась брать чужого, жаль только, что никого по-настоящему не волновало, почему я решилась на это.

Годом раньше, когда мне было пять, я тоже лежала в больнице. В нашей палате все дети были старше меня и часто подшучивали. Одна девочка четырнадцати лет научила меня, конечно же, под каким-то благовидным предлогом, показывать средний палец прохожим из окна больницы. Она говорила, что это всё добрые шутки, а я верила, развесив уши. Шалости всегда менялись, и я не могла заподозрить в каждой новой из них подвоха или хулиганства, но каждый раз попадалась именно я и меня ругали.

И вот как-то раз была затеяна новая игра – в жениха и невесту. Я была невестой, а моим, в двое старше, женихом мальчик десяти лет. Из белой майки взрослые девочки сделали мне фату, поставили пару посреди палаты, произнесли торжественные слова и, хихикая, понизив голос сказали: «А теперь поцелуйтесь, жених и невеста!» Мальчик наклонился ко мне, я, на цыпочках, потянулась к нему, мы были совсем близко, почти… и в следующее мгновение нас оглушил злобный окрик медсестры.

В тот деть приехала мама. Я, как всегда, ждала её у окна, не зная точно часа, вглядываясь в даль. Потом всё в тумане, и мне страшно, потому что я знаю, что медсестра обещала рассказать о случившемся, и что меня будут сильно ругать… «За что?» - тихо думала я. И вот настал заветный миг – мама наконец-то приехала! То место коридора, где, из-за поворота, она всегда появлялась, было далеко от нашей палаты, но я хорошо его видела. Медсестра, как стервятник, поджидала мою маму, почти остановив за рукав, начала, я не могла слышать её, нервно и возмущённо что-то рассказывать. И когда мама повернулась в мою сторону, зная, что я ждала её в коридоре, изменилась в лице: суровое, холодное, без тени нежности, скорее лицо грубого истукана, с бороздой-морщиной между бровей – она грозно надвигалась на меня, не сомневаясь ни на мгновение в моей вине, не желая моих объяснений. Она уже всё решила! Вместо слов приветствия мама зашипела, как змея, боясь привлечь внимание других громкой сценой: «Что это мне сейчас такое рассказали?! Как ты могла? Это же позорище какое-то! Почему ты меня позоришь?..» Я что-то бесхитростно лепетала в ответ, боясь, что мама снова уйдёт, но всё было бесполезно.

Как должно быть мать любила своё больное дитя, как скучала по нему… И как легко верила кому-угодно, кроме меня. Я не могла представить себя на её месте, не могла представить, вне зависимости от правды, что поверю постороннему, недалёкому, грубому человеку прежде, чем выслушаю своего родного человека – собственного ребёнка.

С какого-то момента вскоре все приезды мамы начинались выяснением, хорошо ли вела себя её дочь, и только потом мне полагались ласка и гостинцы. Как мама сильно скучала по мне в этой нелёгкой разлуке…

Когда я пошла в школу, то молилась только об одном: никогда не попасть в пионерский лагерь, нет ни за что – я бы не выжила там, одна, окружённая чужими людьми, повинуясь системе, распорядку, за оградой, в общей столовой, ванной, комнате с койками, без права уйти, уехать, возразить, или хотя бы быть выслушанной.

Tags: Боль, Детство, Общество, Семья, Человек
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments