Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote in otrageniya,
Вера Белявская
v_belyavskaya
otrageniya

Category:

Человек в бумажном пакете

Человек по имени Н. жил самой обычной жизнью, никогда не поднимая головы слишком высоко, чтобы случайно не споткнуться и не упасть. Да и смотреть там в вышине было не на что – небо, пасмурное или ясное, казалось ему одинаковым.

Засунув руки в карманы, Н. быстро шёл по улице, задевая людей локтями, не замечая раздражённых взглядов или возгласов прохожих. Зачем возмущались эти люди – лучше бы шли по своим делам, и не мешали другим – все они вызывали в Н. непреодолимую скуку.

И чувство это стало так привычно для него. С каждым днём оно сильнее ширилось внутри, ещё с детства, когда крутить хвосты бездомным котам и гонять собак было единственным развлечением мальчика.

Играть в футбол с приятелями казалось не так весело, потому что Н. часто промахивался, вызывая смех своих быстрых товарищей. Никто не обижал неуклюжего игрока, но и не радовался его появлению. Н. добродушно пускали в команду и легкомысленно забывали, как только он уходил. Каждый знал его рядом, но не помнил разговора с ним или шуток. Н. не был застенчивым и часто говорил невпопад, подтрунивал над мелочами, считая их уморительными, и злобно досадовал, когда ребята пропускали его колкие замечания. Он не был выдающимся учеником, всегда слушал в пол-уха, кое-как отвечал на вопросы, но и всё-таки – не безнадёжным, а потому вовремя окончил школу.

Родители Н. были честными тружениками, спокойными, но не слишком внимательными людьми – для этого им не хватало ни времени, ни желания. Они растили сына, как положено вырастить мальчика, не прилагая особых усилий. В их доме всегда был готов ужин, постираны вещи, убрана комната сына. За столом отец читал газету, мать говорила о делах прошедшего дня, но её не слушали, и, казалось, что женщину это совсем не беспокоило. С годами монотонный голос матери превратился в равномерный шум, без которого тишина кухни резала слух, а так всегда можно было отгородиться от неё, погрузившись в собственный мысли.

К окончанию школы семейные ужины стали удручать и даже злить Н., потому как отец, обычно занятый чтением, начал вдруг отрывать глаза от газеты и поверх развёрнутых страниц заговаривать с сыном о его будущей профессии. В мальчике это вызывало неопределённое чувство досады, как бывало, когда требовалось помочь отцу в домашних делах, или во время школьных экзаменов – неудобство долгих размышлений и чрезмерных усилий тела.

И чем чаще отец упоминал окончание школы и выбор профессии, тем быстрее ел Н., чтобы скорее скрыться от родительских глаз. Если отец, для которого мать смолкала, как выключенное радио, говорил непривычно долго, Н. тоже внутренне отключался. Придав лицу сосредоточенное выражение, он делал вид, что слушал, но сам умирал от нестерпимой скуки. И однажды, чтобы хоть как-то скрасить мучения, Н. стал развлекать себя, мысленно передразнивая отца, представляя его то голым, то выливая на него тарелку куриного супа. И комичность ситуации заключалась в том, что отец в мечтах сына, как бы не замечал происходящего, продолжая особенно важно говорить о главном. В редкие моменты, когда мать вступала в беседу, сын мысленно высмеивал и её, обнаружив однажды неприкрытую, самую что ни на есть, безвкусную простоту и глупость этой пухлой, неухоженной женщины. Как часто позже в жизни Н. видел такие же качества и в других женщинах, представляя их квохчущими курицами, которых он с удовольствием гонял бы палкой, как когда-то дворовых собак. И всё чаще Н. удивлялся, как это раньше, так долго, он не замечал глупости матери и могильного занудства отца?

«Если уж и стоило выучиться и найти работу – только, чтобы больше не слышать этой несуразной болтовни! Как же они мне надоели…» – думал Н., тяжело вздыхая, поддакивая отцу, у которого лапша уже свисала с макушки, а густой соус стекал по круглым очкам.


Вот так Н. и оказался бухгалтером в небольшом адвокатском бюро, в соседнем городе. Вознаграждения хватало на приличную комнату, с отдельной уборной и крохотной кухней. Родителей сын навещал на все положенные праздники, а когда особенно не хотелось ехать, ненадолго звонил им, или отправлял открытку, с уже напечатанным радостным поздравлением.

В его жизни всё было спокойно, без происшествий или потрясений, разве что с годами борьба со скукой становилась тяжелее. Немногие приятели, с которыми он вечерами пропускал по кружечке пива, играл в домино и обсуждал спортивные события, никогда не задерживались допоздна, потому что были семейными людьми. Случайные встречи с женщинами радовали только в момент бесхитростного облегчения, а если новая знакомая долго не уходила, или, ещё хуже, надеялась остаться до утра, Н., под предлогом несварения, удалялся в туалет, разыгрывая сцену пищевого отравления: хлюпал, хрюкал и чмокал, вздыхал и стонал так противно, что сконфуженная любовница сама убиралась восвояси. И, конечно же, Н. ненавидел говорливых женщин, которые всякий раз нагоняли на него такую смертную тоску, что, выпив с ними немного коньяка, он сразу, не доходя до дела, выпроваживал их за дверь. «Как же они мне надоели… Пустоголовые квакушки! – думал Н. – Вот бы подцепить немую… Делай молча, что хочешь, и она – тихоня!»

Но немые почему-то не встречались, а разговорчивых становилось больше. И когда даже самые скорые встречи перестали радовать, Н. всё чаще сидел у окна, разглядывая со второго этажа, из своей комнаты, прохожих, то представляя их, как когда-то отца, голыми, то воображая, как можно исподтишка кидать в них сырыми яйцами, а, может, и сгнившими овощами – вот смех-то! А если ещё из укрытия, под покровом ночи, или став невидимым, то было бы настоящее веселье.

В своих фантазиях Н. делался всё более изобретательным, и бедным, ничего не подозревавшим, прохожим просто не было пощады. Как смешно они падали, теряя равновесие, набивая синяки и шишки; как возмущённо кричали, проклиная неизвестного налётчика; как чертыхались, с трудом вставая на ноги, не в состоянии отчистить одежду, а потом получали вдогонку, и скорее бежали прочь, подобру-поздорову.

Фантазии стали любимым развлечением Н. Он издевался над хозяином адвокатского бюро, где работал, над его секретаршей, представляя эту сухую и строгую женщину то лысой, то усыпанную бородавками, то обзывая пошлыми прозвищами, путая бумаги, пачкая стул гуталином и клеем, а она, беспомощная и напуганная своим позором, вопила и заливалась слезами, разражалась руганью. И никто не мог знать, кто же устраивал все эти шалости.

Но однажды мысли Н. прервались радостными возгласами с улицы. И неспособный сосредоточиться вновь, он выглянул из окна. Внизу, у дома напротив, суетились люди и стоял большой грузовик. Ремонтники, а может, и грузчики, выносили из кузова деревянные ящики, наполненные цветами, передавали друг другу, отправляя дальше в открытую дверь теперь уже занятого кем-то пустого помещения – маленького магазина на первом этаже.

Сначала из-за раскидистых деревьев, которые росли перед домом вдоль дороги, не было видно, кто принимал ящики. Но скоро между ветвей появилась молодая женщина. Она принимала цветы, ненадолго снова скрывалась за деревьями и возвращалась за новым ящиком. Всякий раз улыбаясь как-то по-детски, она что-то приветливо говорила своим помощникам, и Н., увидев её, сразу раздражённо поморщился: «Дура какая-то! Что радуется-то? Разведёт здесь теперь свою цветочную артель на всю улицу. И будут одни курицы тарахтеть целыми днями!»

Неожиданно заметив его в окне дома напротив, женщина улыбнулась ещё шире и помахала рукой, приветствуя нового соседа.  Н. же был возмущён и демонстративно задёрнул шторы. Его вывела из себя эта глупая улыбка, идиотские ужимки пустой радости. Если бы только было возможно, он одним бы жестом стёр, как ластиком, наивное и приторное выражения её лица.


Переезд цветочницы пришёлся на выходные. И с утра до позднего вечера звучал её звонкий голос, незнакомые названия цветов, приветствия жильцов из соседних домов и менее сердечные ответы. И чем больше Н. слушал звуки этой суеты, тем мрачнее становился: «Так бы и разнёс к чёртовой матери эту садовницу с её сорняками! Будет тут кружева да вензеля наводить! Кому это нужно-то? Хорошенькие глупышки и без цветов на всё согласны. Зря стараешься, дура!»

Н. встревожился не на шутку. Никогда в жизни он ещё не злился так сильно. Невероятная, неведомая сила захватила его. Возмущённое, взбудораженное воображение рисовало долгое лето, которое только-только началось и сулило нескончаемую череду противно-розовых дней, солнечного света и непрестанного мелькания расплывшихся, как блинное тесто на сковородке, улыбающихся лиц. Нет! Это было невыносимо! Какая неслыханная наглость! Хоть переезжай! «Ну уж нет! – сжимал кулаки Н. – Я здесь первый! Пусть она убирается – сумасшедшая цветочница!»

Всю следующую ночь он не мог заснуть. Ему хотелось разбить окна магазина напротив, вытоптать хрупкие цветы, а, ещё лучше, сжечь вместе с цветочницей. О! Как великолепно было бы! Как восхитительно, а главное, нестерпимо весело – вот уж смеха и воспоминаний хватило бы на всю жизнь.
Но сделать подобное, конечно же, было невозможно, и тогда Н., омрачившись, задумался. Никогда раньше его фантазии не вызывали такого горького разочарования, но никогда они и не были такими грандиозными. Раньше он придумывал детские проказы, хулиганства мелкого масштаба, но эта, новая, идея казалась потрясающей и безумно опасной.

Несколько дней Н. боролся с собой, гнал навязчивые и сладостные сцены уничтожения цветочной лавки; приводил доводы в пользу неминуемого разоблачения, а после него – наказания; доводы о непреодолимых технических затруднениях в организации и выполнении задуманного. Но все эти аргументы казались ему такими мелочными и мерзкими, по сравнению с необыкновенным удовольствием, которым всё обернулось бы в случае успеха.

Неделя бессонных ночей и дней, проведённых в странном, но ободряющем волнении, убедили Н., что нельзя отвергать неизбежное, что, возможно, если разработать тщательный план, удастся продлить и даже усилить наслаждение. Можно действовать не так энергично, но продолжительно по времени, можно сначала тихо и понемногу травить счастливую цветочницу, чтобы, в конце концов, стереть с её лица мерзкую улыбочку и выжить из магазина, здания, улицы – заставить возненавидеть эти проклятые цветы.

Соседство цветочного магазина с домом, где жил Н., вызывало в нём блаженство. Он представлял, как будет с самым невинным видом встречать цветочницу, учтиво здороваться с ней, может быть, даже купит букет. А она в ответ посмотрит на него, расплываясь слащавым личиком, не догадываясь, что это он тот, кто скоро выживет её, замучает дерзкими выходками. Как только эта мысль посетила Н., он точно нашёл смысл жизни.


Всё началось понемногу… Сперва он стал посылать анонимные письма, как будто бы дружественные, в которых сообщал, что здание не безопасно: то в нём найден асбест, то – гнёзда вредоносных грызунов; в других – он делился секретной информацией о скором сносе здания; в третьих предупреждал о недовольстве некоторых жильцов и возможных столкновениях с ними. Организовывать послания было легко, но долгожданное веселье омрачалось тем, что Н. никак не мог узнать о результатах своего труда. Вдруг письма не доходили, терялись, или цветочница не читала их? Кроме того, Н. не видел её встревоженного, а может быть, и расстроенного лица. И это стало самым трудным – необходимо было придумать какой-то более действенный план: возможно, донести на неё в связи с подозрениями в нарушениях? Но Н. не был уверен, какие нарушения могла совершить обычная цветочница, и что бы случилось с ней дальше – неопределённый исход просто не стоил потраченных сил.

Нужно было действовать иначе. Отправившись на другой конец города, предварительно одевшись, чтобы никто его не запомнил, Н. купил алую акриловую краску, необыкновенно стойкую и быстросохнущую, как уверял продавец. Тихой ночью, с воскресенья на понедельник, когда в окнах уже не было света, Н. затаился в кустах близлежащего парка, обрядившись бездомным, в огромном дождевике, и ждал появления патрульной полицейской машины, после неспешного удаления которой, у него в запасе был целый час. На удачу раскидистые старые деревья перед магазином цветочницы служили хорошим укрытием от глаз случайных свидетелей из домов напротив. Патрульная машина скрылась за поворотом, и Н. был готов, покинув укрытие, бежать к заветной цветочной лавке, как вдруг обнаружил, что не захватил ничего, чтобы скрыть лицо: ни очки, ни шарф, ни даже тёмный чулок, который раздобыл накануне. Хотелось стонать от внезапной и глупой досады. И тогда он заметил бумажный пакет, в котором принёс краску и толстую кисть. Скорее освободив его, оценив подходящий размер, Н. осторожно ключом прорезал отверстия для глаз и надел пакет на голову. Несколько секунд казалось странно и неудобно поворачивать голову, но нельзя же было из-за одной оплошности переносить операцию на другой ночь.

Перебегая в тени между света фонарей, приближаясь к цветочной лавке, Н. чувствовал, как у него внутри всё ликовало и вздрагивало, как никогда в жизни.


В ту ночь, скрываясь в закаулках, отсиживаясь по кустам и огибая родной район дальними улицами, Н. под утро вернулся домой. Он не мог спать. На работе он сказался больным и не вышел, и, заранее подготовив щёлку между занавесками, стал ждать утра.  Ровно в семь показалась цветочница. Издалека за деревьями пока ничего не было видно, но, как только она скрылась за ветвями и застыла на месте – Н. видел её ноги, – он знал: всё открылось. Потоптавшись в нерешительности, она снова показалась из-за деревьев и вышла на дорогу. Было невозможно не заметить её поникшее и бледное лицо. Растерянная, она неловко оглядывалась по сторонам, встречая удивлённые взгляды первых прохожих, водителей машин, которые предупредительно сигналили и объезжали её, но ни в ком и нигде не могла она обнаружить озорника-художника, который этой ночью расписал элегантные витрины её магазина развратными, сальными, щекотливыми словечками. Они горели в своём бесстыдстве, жирные, красные, немного кособокие, но от того эффект был только сильнее. Посмотрев несколько раз во все стороны, цветочница вновь скрылась. Н. видел, в просветах листвы, как она подошла сначала к одной витрине, задержалась, постояла, потом подошла к другой – задержалась и рядом с ней. «Наверно, трогает! А красочка-то того! Высохла, дорогуша!» - ликовал Н. И действительно цветочница коснулась уже сухой краски, толстых, размашистых мазков и стала ещё грустнее.

Отползая от окна, переводя дыхание, Н. чувствовал, как от радости у него в груди прыгало сердце – так счастлив он был впервые. Выспавшись вдоволь, остаток дня он тайком поглядывал в окно, наблюдая, как взволнованная цветочница, виновато улыбавшаяся прохожим, извинявшаяся перед покупателями, между делом выходила на улицу и пыталась соскрести, отчистить краску. Она возилась долго, почти до поздней ночи, но окна уже не были, как прежде.

Офицер полиции, ненадолго посетивший цветочный магазин, осмотрел витрины, сделал какие-то записи, покачал головой и отправился дальше по делам. Что бы ни обещали хозяйке, Н. знал: без улик, без подозреваемого и следа, никто не станет заниматься таким пустяком.

Во вторник, вернувшись на работу, он с нетерпением ждал вечера, чтобы снова увидеть бесполезные труды цветочницы. И какое же разочарование ждало его, когда, только взглянув в заветную щёлку, он заметил на окнах цветочной лавки гирлянды искусственных цветов, ловко маскировавших остатки вчерашней краски.

- Ничего! Ты у меня попляшешь! – отскакивая от окна, прошептал Н.

Всю следующую ночь он не сомкнул глаз, понимая, что не в силах придумать ничего нового. Ужасная досада вновь охватила его. В полудреме утра ему мерещились эти отвратительные гирлянды жёлтых, белых и особенно красных цветов, которые, сочетаясь с краской, скрадывали её самым хитрым образом.

«Пускай радуется пока, пускай думает, что всё прошло! Пусть хоть ночует там…» - думал Н. Он знал, что был терпелив. Он дождётся верного момента и, когда цветочница будет думать, что всё позади, сделает это снова.


За летние месяцы Н. несколько раз разукрашивал витрины цветочного магазина, добросовестно выжидая положенное время, чтобы улеглись страсти, и каждый раз ликовал от успеха. Он всё сильнее высмеивал цветочницу, мысленно издевался над её угасшей радостью, обзывал глупой курицей, и не мог поверить, что она до сих пор даже не пыталась выследить наглого злоумышленника. Она, наверное, чтобы скрыть свой позор, стала тайком уходить домой через заднюю дверь. Н. не знал наверняка, но подозревал, потому как каждое утро видел, что она приходила рано к главному входу, но никогда не выходила в него вечером, а жила точно далеко. 


И вот близилась ночь триумфа. Неизвестно, как смогла она позволить себе, но Н. не сомневался, это было дорого, цветочница заказала новые стекла для своих огромных витрин. «Ещё один раз! - думал Н. – Один только раз, и она разорится!»


Снова в самую тёмную тихую ночь, после ежечасного патруля, Н. появился у дверей магазина, в лохмотьях, с бумажным пакетом на голове – последним штрихом лихого наряда. Однажды увидев своё отражение в стекле машины, он даже остановился, на минуту позабыв о деле, потому как был сражён собственным видом – что-то устрашающее было в его облике: шероховатый, многослойный костюм бродяги довершала квадратная голова с двумя чёрными дырками, вместо глаз. «Вот это да! - подумал Н. – Настоящий картонный герой!»

Теперь действовать нужно быстро! Н. не был точно уверен, что никто не увидит его, хотя бы случайно. Можно успеть убежать, если что-то пойдёт не так.

Работая, как можно скорее, упиваясь каждым мгновением, представляя утренний час, Н. был взволнован и счастлив. Он хлестал кистью по стёклам, рассекая воздух, разбрызгивая краску щедро вокруг, в диком возбуждении, почти ощущая себя художником, безумным творцом, который точно изливал душу на эти новые, специально для него, поставленные стёкла. Он видел своё отражение, чуть искажённое, прозрачное, и все движения сливались в одно, местами подчёркнутое алым цветом широких мазков – танец шамана, грозного, всемогущего. Хохот уже клокотал где-то внутри, вставал комьями в груди, поднимаясь к горлу, и хотелось выпустить его, как рык разъярённого зверя. Хотелось испепелять, бесноваться, крушить! О! Какое волнение! Дьявольское! Окрыляющее! Лучше любых развлечений, какие только он знал в жизни! Хотелось ещё! Ещё! Больше! Уже почти пританцовывая, бросая первую витрину, прыжком Н. бросился ко второй, как вдруг что-то щёлкнуло, совсем рядом, то ли в оконных рамах, то ли в козырьке крыльца.

Н., с кистью в руках, застыл на месте и прислушался. Всё было тихо… Где-то вдалеке еле слышно журчала вода, наверное, в подземном стоке.

Секундное промедление отвлекло Н., и он уже не знал, как всё случилось. В стремительном движении перед ним распахнулась дверь, и возникла цветочница, с ружьём в руках. Она держала незнакомца под прицелом. Возмущённое, неистовое лицо, без тени той прежней наивной улыбки, которые Н. знал и ненавидел прежде, серьёзные глаза, уставшие, непроницаемые; напряжённые губы, точно сведённые, щёки горели, и она вся, хоть и не двигалась, казалось, клокотала внутри, готовая взорваться.

«Бежать, скорее бежать!!! – заныло в голове у Н. – Она-то и стрелять небось не умеет, и вообще, скорее всего, это пугач! Она не успеет выстрелить, промахнётся…» Но Н. онемел, окостенел, застыл в своём теле, неспособный пошевелиться. Никогда в своих дерзких мечтах он не открывал лица, не показывался людям – он был всемогущ, пока был невидим, недосягаем для своих жертв. Он и не знал страха раньше, но теперь один на один с ненавистной цветочницей, которая так долго занимала его мысли, над которой он надсмехался, вот так, легко взяла его на мушку, как обычного карманника.

Цветочница приблизилась к Н. и упёрлась дулом ружья ему грудь – как близко они оказались! И вдруг, он чуть не оглох от взрывающегося, пронзительного звука рвущейся бумаги – его оглушило! Что-то скользнуло по мочке, резануло так сильно, что Н. взвизгнул, схватившись за голову – хозяйка цветочной лавки одним движении сорвала с него бумажный пакет.

— Это ты… - прошептала она. – Из окна напротив, с уродливыми шторами… тот, кто не мог улыбнуться. Я помню с первого дня…

Н. молчал, слышал её, понимал, но всё ещё был оглушён.

Ты – вошь из пакета… Безликая, серая… Сегодня есть – а завтра кто-то раздавит ногой. И эта бумажная сумка! Зачем она?! Твоё лицо никто не запомнил бы, потому что у тебя его нет – только голова, нет глаз – только чёрные дыры, нет голоса – лишь жалкий писк! Безликий трус, с безликой жизнью одного дня… в которой нет ничего, никого, пустота, полость, вечная скука! Человек без лица! – закричала цветочница. – Я снова отмою окна, но ты… ты – навсегда бледно-серый, как пыль… Серый паразит! Только гадишь, пакостишь, глумишься, потому что ни на что не способен. Убирайся отсюда!!! Об тебя жалко запачкать руки…


Январь 2020

Tags: Литература, Общество, Рассказ, Человек
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments