Андрей (andrej_2006) wrote in otrageniya,
Андрей
andrej_2006
otrageniya

Categories:

СТРАННИК (часть 2)

Город, как пчелиный улей, жужжал и был суетлив, как муравейник. Дворец возвышался над всем этим скопищем построек черной глыбой, заслоняя от солнца полгорода, пиками башен упираясь в небеса, как бы ощетинясь, агрессивно тянулся ввысь. Улочки маленькие, но прямые, стрелами сбегались к площади у дворца, где готовились к празднику. Еженедельному празднику, любимому народом. Он, то есть народ, радостными группами уже с утра стекался ко дворцу, шумно ругая всех и понося «всех и вся» самыми праздничными скверными словами, и каждый считал своим долгом перекинуться хоть одной или двумя гадостями со встречным. Народу было много, гадости тоже. Настроение было как всегда праздничное, пятничное. День предвещал быть хорошим и беззаботным. Улыбки не покидали лица людей. Все предвкушали хорошее и долгое развлечение. Собственно, никто не понимал смысла этого праздника, но поговаривали что раньше, давным-давно, смысл этот был, и проводился он, этот праздник, очень редко. Но никто не знал точно, насколько редко и как давно это было. Потом уже возникла традиция приводить его раз в сто лет, потом раз в десять, потом раз в год. Для увеселения публики и ее радости. Впрочем, может, все это были только слухи и сказки. А на самом деле он всегда был раз в неделю, по пятницам. Кто ж сейчас точно может сказать? Легенда есть легенда. В любом случае оставалось сомнительным, чтобы так долго можно было жить без праздничных еженедельных развлечений, без радости. Поэтому население города скептически относилось к этим сказкам и даже потешалось над их рассказчиками. А народное собрание даже как-то пыталось запретить эти слухи как портящие настроение жителей, а потому признанные особо вредными, но как-то по занятости и обилию многих жизненно важных вопросов об этом намерении забыли.

Город шумел. Праздничное шествие должно было скоро начаться, а прополка деревьев на площади была еще не завершена. Конечно, никому это настроение не портило, даже наоборот. Можно было начать праздник с того, чтобы поплевать в лица охраны короля. Сама охрана в поте лица выкорчевывала огромные стволы деревьев, беспорядочно выросших из трещин мостовых за последние сутки. Сметали со стен дворца и городских стен плесень, которая почему-то носила странное название «золотой краски» и таинственным образом согласно законам природы, или чего там еще, ежесуточно оплетала город. На домах горожан ее тоже было достаточно, но это уже была не забота свиты короля, а ответственное дело владельцев домов. И строго спрашивалось с них. Дворец постепенно приобретал свой природный, черный цвет и веселил сердца людей. Прополка подходила к концу. Свита начала открывать двери храмов, и народ шумной толпой, веселясь и создавая немыслимую толчею, лавиной устремился на «службу». Гогот и скабрезности усилились. Веселье нарастало. «Служба» началась. Люди подходили к непонятным портретам и плевали в них, рубили топорами, топтали ногами, рвали в клочья. Наблюдался повсеместный подъем, который некоторые называли странным словечком «духовный». К сожалению, более спокойная и сдержанная обстановка творилась у королевских ворот, где собственно и происходил кульминационный момент службы – деепричастие. Приходилось соблюдать очередность, что само по себе было абсурдом и «камнем преткновения», и предметом постоянных философских споров, неразрешимой философской задачей. Почему именно при деепричастии, а то есть при опорожнении сосудов с нечистотами, приносимыми прихожанами, на трон, возникает такая кощунственная ситуация как «порядок», последовательность? Никто ответить не мог. Приходилось делать вид, что проблемы просто не существует. Ну, так мало ли еще непонятного в «службах»? История штука запутанная, а спросить не у кого, потому как безумие же спрашивать совета или там поучения. За такие вот штучки по головке не погладят, а разорвут на части, как самого что ни на есть злостного еретика. Шутка ли, спросить поучения? Шутка ли, признать авторитет, опыт предков – копилку мудрости. Ведь все беды оттого, что кто-то поучает, а кто-то, между прочим, пользуется и использует этот опыт! Какое кощунство, какая нелепость! Так ведь можно дойти до того, что дети будут слушать родителей, жены – мужей, семьи будут устойчивы, потеряется вся система мирового хаоса. Так ведь можно дойти до того, что, страшно подумать, короля будут считать обычным человеком, а королевство его собственностью, а слуги короля будут управлять демосом. Все беды в прошлом – все! – были от послушания, от смирения. Какой ужас. И деревья тогда росли, говорят, и трава росла – медленно, и даже корчевщики были не нужны, плюнуть на буднях не в кого было. Радости не было. Праздник продолжался, продолжался и день, день праздника – пятница.

Он сидел на большом камне, было зябко, ноги гудели, моросил дождь, туман стелился по земле рваными кусками, скрывая продолжение дороги. Казалось, туман можно взять да и налить в стакан и выпить. Так он был густ. И производил впечатление живого существа, медленно подползавшего к ногам Странника явно не с добрыми намерениями. Смеркалось. Его затрясло. Опять началось, опять, опять это входит в его тело, в его душу, мнет и рвет его сердце. Неведомая, жестокая волна силы, неизвестно, как и откуда приходящая, заставляющая его страдать, страдать скорбями, которые невозможно вместить, невозможно претерпеть, которые каждый день убивают его, меняют изнутри до неузнаваемости, изменяют его зрение, слух, ощущения, но, в конце концов, они же и воскрешают его и наполняют бесконечной силой. Началось. Сила шла тугой волной, безжалостно давя и кроша его, внедряясь легко и просто в каждую клеточку его тела, каждый атом. И не было от нее защиты. Он знал, что будет дальше. Дальше он умрет, чтоб потом воскреснуть из небытия и позабыть, что с ним было раньше. Память – это плата, плата за силу, силу неведомую, дикую. Подарок, который он не ждал, не просил и не желал. Как тяжело! Как невыносимо тяжело держать Небо на хрупких и немощных своих плечах! До смерти оставались секунды. Боль… боль нескончаемая заполнила его всего. Он медленно, не торопясь, расстегнул плащ, рубашку и извлек из-под нее нательный крест, сжал его руками, оперся всем своим существом на Христа. Он плакал. Слезы катились по его лицу мощным потоком из наружных уголков глаз. Лицо оставалось спокойным. Дрожь исчезла. Он умер.

Город шумел, визжал, попискивал, ухмылялся. В общем, веселью и радости духовной не было предела. Лавочник Клоп из гильдии министров, оборванный и облеванный, пахнущий мочою и сивухой, выполз из дома, протирая заспанные глаза. «Опять проспал «службу», – подумал он и расстроился. И сразу забыл об этом, потому как перед носом его маячил кто-то знакомый, ужасно знакомый и ужасно отвратительный, до тошноты. Клоп улыбнулся, в душе что-то зашевелилось, да и как-то сразу жить стало просто веселее. «Жига, Жига, дорогой мой!» – заорал Клоп и, сделав шаг, споткнулся и рухнул всем своим тучным и дряблым телом в нечистоты около лавки, обрызгав вонючей жижей всех проходящих. Жига повернулся, и еще ничего не понимая, бросился вытаскивать друга из лужи дерьма, причитая, что, мол, погоды нынче стоят, сами знаете, какие холодные, что хоть дерьмо, оно, конечно, есть дерьмо, теплое по природе, но все же не мешало бы вам, уважаемый Клоп, поберечь свое драгоценное здоровье и не падать так уж всем своим организмом в этот прохладный праздничный осенний день в это самое, без сомнения, уважаемое дерьмо рядом с бесконечно уважаемым вашим домом. Клоп, не переставая барахтаться в луже дерьма, отвечал, что, мол, бесконечно уважаемый друг его Жига, сам, наверное, знает, как тяжело по праздничным дням, особенно с утра бывает сохранить равновесие и не плюхнуться с размаху в это самое, будь оно неладно трижды, уважаемое дерьмо. Жига, спохватившись и шепотом попросив друга не высказывать хульные мысли, а уважать, это самое, тысячу раз уважаемое дерьмо. Клоп забурчал себе под нос, и, наконец-то, опершись о друга, смог подняться. Вид его был ничего и соответствовал празднику и его настроению. Друзья единодушно решили, что неплохо бы выпить чего-нибудь покрепче, чем уважаемое дерьмо, и направились на праздничную площадь, где уже было совсем не продохнуть от наличия народа, валом валившего со «службы», и от его запаха. По площади, неизвестно, как, но уже фланировали продавцы сивухи, и уже некоторые сограждане, упившись, валились под ноги остальным, усиливая тем самым толчею, а, соответственно, и праздничное настроение. Народ отдыхал, напивался, ему становилось совсем весело. Приближалась кульминация праздника. Королевский герольд, должность выборная и вполне неприкосновенная, объявил о скором прибытии короля. Зазвучали трубы, разбудивши заснувших. Все хотели видеть короля, даже самые нетрезвые, временами впадавшие в сон. «А что, Жига», – спросил Клоп, – «не видели ли Вы где многоуважаемую мою жену?» И снова рухнул, как подкошенный. И заснул.

Последовавшие пятнадцать минут, очнувшись от сна, он пытался подняться, вникая в слова Жиги, что, мол, сами знаете, уважаемый Клоп, после последнего раза, сами помните, когда был, не видел я вашей многоуважаемой жены, впрочем, как и своей тоже. Что, мол, слухи ходят, что обе они гостят в доме уважаемого Крена и что добраться до дому не могут по причине беспробудного пьянства, что вполне понятно. На вопрос о детях Жига понес уже совсем что-то невразумительное, что, мол, они вообще пропали, так как за городскую стену, сами знаете, кто ни выходит, тот пропадает, что в лесу у города живет то ли единорог, то ль трехглавый дракон, что питаются они исключительно детьми и только с голодухи могут проглотить взрослого. Но, так как времена тяжелые, то нам тоже, уважаемый Клоп, небезопасно покидать город и идти на поиски детей, тем более, что их все равно уже давно слопали. Жига болтал, не переставая, не забывая прикладываться к горлышку бутылки, купленной на площади. Клоп пил из своей, вытирая с лица сивуху рукавом, измазанным в дерьме. Два друга заняли удобные места рядом с выходом из дворца, что давало им возможность видеть всю праздничную церемонию и ничего не пропустить. Снова зазвучали трубы. Двери дворца со скрипом отворились. Народ взвыл. Все приковали свои взоры к когорте в доспехах с копьями, выходящих из королевских покоев. Гул перешел в шум, шум в вой, вой в скрежет и над площадью понеслось мощное «РАСПНИ ЕГО, РАСПНИ!!!» Из тени врат выступила фигура в белом. Он. Король. Полетели камни. Камни в короля. Он не защищался, он шел на смерть.

Странник медленно возвращался к жизни. Тот же огромный камень, но боли уже не было, а была только она, сила, и еще вера – вера, что он победит, победит и дойдет до конца дороги, как бы далеко она ни вела, что бы ни было в конце ее, его ждет победа! Он поднял камень с земли. Большой кусок породы сжал в кулаке. Камень треснул, завизжал и рассыпался в прах. Странник улыбнулся: «Игрушки, детские игрушки», но ему стало чуть теплее. Посох выскользнул из рук и пополз по земле, прочь от дороги. Странник приколол его взглядом. Посох перестал извиваться, застыл, затаился, выбирая секунду, чтоб улизнуть опять. Странник легко подошел к нему, поднял. Посох как посох. Совсем ручной. Он опять улыбнулся, вздохнул. Один, опять один. Одиночество и дорога, вот что и есть его жизнь. И как ни странно, но эти мысли своей определенностью подбодрили его, и он легко зашагал по дороге по дороге «в никуда».
Метки: проза
Tags: andrej_2006
Subscribe
promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments