mark_retinski wrote in otrageniya

Category:

Маяковский

Из комнаты вышла взъерошенная Ангелесса, неловко поправляя съехавший набекрень нимб. Демонесса сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и потягивала ром из пузатого коньячного бокала. Ополовиненная бутылка стояла на изящном кофейном столике неподалёку, рядом с ней горела длинная свеча в причудливом подсвечнике. Ром был тёмным, ароматным и тягучим, и чертовка любовалась янтарными струйками, медленно стекающими по тонким стенкам. Она лениво глянула на Ангелессу поверх бокала, оценила положение нимба, скользнула взглядом по слегка примятым крыльям, и ехидная улыбка едва заметно тронула её губы. Ангелесса густо покраснела, чем окончательно себя выдала.

— Что? — с вызовом спросила она.

— Ничего.

Демонесса вернулась к созерцанию рома, всем своим видом показывая, что происходящее ей совершенно неинтересно. В бокале плясало отражение пламени свечи. Похожие огоньки плясали и в чёрных лукавых глазах.

— Ну а что мы, не люди, что ли? — начала было Ангелесса, но прикусила язык.

— Нет, Гела, мы не люди, и ты прекрасно это знаешь.

— Мона, не занудствуй. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

— Конечно.

Демонесса покачала полуснятой чёрной бархатной туфелькой.

— Как думаешь, протянут ещё сезон? Хорошие туфли, такая колодка удобная…

— Может и протянут, а может и нет. Хотя, ещё пара таких вечеринок — и им точно кирдык. Особенно если ты будешь продолжать в том же духе, как сегодня.

— Не завидуй, — промурлыкала Демонесса, прищурив глаза и сладко потягиваясь.

— Было бы чему… — начала было её собеседница, но осеклась. Завидовать было чему, и они обе это знали.

Ангелесса приблизилась, неслышно ступая по паркету босыми ногами. Туфли в её левой руке покачивались в такт шагам. Подойдя к столику, она взяла бутылку за длинное горлышко, поднесла к пылающим губам и сделала три долгих, обжигающих глотка прямо из горла.

— Ай-яй-яй…

— Заткнись.

Демонесса спрятала озорную улыбку за бокалом и ничего не ответила. Ангелесса нетвёрдым шагом прошла на кухню. Есть не хотелось, но было острое желание чем-то себя занять, чтобы привести в порядок мысли. Остатки «шведского стола» были такими, какими им и полагалось быть в 3 часа утра, когда вечеринка окончена, и гости разбрелись по домам. Сыры, салями, паштеты, фаршированные яйца — всё это уже не вызывало аппетита, не говоря о заветрившихся салатах.

— Мона, тебе чего-нибудь принести?

— Удиви меня.

Минутой позже Ангелесса вернулась с вазочкой оливок, фаршированных сыром. В другой руке она несла пустой бокал. Демонесса одобрительно хмыкнула. Разговор обещал быть долгим.

Налив себе рому, Гела уселась в соседнее кресло, стараясь не помять и так уже изрядно потрёпанные крылья.

— Мона, что мне теперь делать? — тихо спросила она.

Чертовка изучала её лицо, как будто видела его впервые. А оно и было таким впервые: смущённым, немного виноватым, но больше растерянным. Мона побарабанила наманикюренными ноготками по бокалу, тот отозвался нежным звоном.

— Что делать? А ничего, Гел. Ни-че-го.

— Как это — ничего?

— Вот так — ничего.

— Но ведь…

Гела смущенно покосилась на дверь. Мона рассмеялась:

— И что, Гел?

— В смысле — «и что»? Я же должна быть хорошей!

— Кому должна?

— Нет, ну никому, конечно, просто... Просто надо быть хорошей — и всё.

— Кому надо?

— Мона, перестань! Ты ведь понимаешь, о чём я.

— Нет, Гел, не понимаю. Да ты и сама не понимаешь, потому и бесишься. Так кому надо, чтобы ты была хорошей?

— Мне самой надо, окей?

— Окей. Допустим. А что это значит — быть хорошей?

— Ну как это «что значит быть хорошей»? Быть хорошей значит поступать хорошо.

— А что такое «хорошо»?

— Мона, блин! Ты мне ещё Маяковского начни цитировать для полного счастья!

— Маяковский, между прочим, знал, о чём писал. Думаешь, в чём смысл его «Что такое хорошо и что такое плохо?» А смысл в том, дорогая, что нужно заранее договориться об определениях: что есть «хорошо», а что есть «плохо». Впрочем, ты ведь сама прекрасно понимаешь, зачем это надо: если оставить простор для интерпретаций, то тебе такого наинтерпретируют, что мама дорогая! И каждый — в свою сторону. И каждый будет считать, что он прав. И ведь так оно и происходит: у каждого свои понятия о том, что есть «хорошо», и ты заканделябришься им всем соответствовать. И вот именно поэтому нужно определиться с определениями, уж извини за каламбур. Для себя самой определиться. Улавливаешь, или меня опять понесло?

Мона улыбнулась. Её дыхание участилось, щёки порозовели, глаза вспыхнули огнём. Сейчас она была той самой Моной, которой Гела тайком восхищалась: страстной, притягивающей, электризующей. Неудивительно, что мужчины теряли голову в её присутствии.

— Немного понесло, конечно, но я улавливаю. Нужны чёткие определения что такое «хорошо» и что такое «плохо». А разве у меня их нет? И так ведь понятно, что хорошо, а что плохо...

— Хрена с два тебе понятно, Гел!

Демонесса разволновалась окончательно. Она порывисто встала и начала расхаживать туда-сюда по комнате. Так бывало каждый раз, когда она объясняла сестре что-то важное. В такие моменты она чувствовала себя учительницей, которая отчитывает провинившуюся школьницу, несмотря на то, что Гела была её ровесницей. Близняшкой, если быть точнее. Они всегда были вместе, с самого начала. Ругались, мирились, иногда даже дрались, но всегда в итоге приходили к согласию.

— Вот смотри. Убить человека — это хорошо или плохо?

— Мона, ну ты как скажешь! Конечно, плохо.

— Точно?

— Ну да! Хотя…

— Вот именно, что «хотя»! — взмахнула указательным пальцем Демонесса. — Бывают критические ситуации, когда убить человека — это хорошо. Например, из сострадания. Бывают?

— Бывают.

— Так, записываем: само по себе действие не может быть однозначно хорошим или плохим, важен контекст. И результат. Записали. Идём дальше.

Тонкие каблуки размеренно прорезали тишину уснувшего дома. Цок-цок-цок-цок. Четыре шага. Разворот. Снова четыре шага.

— Что, если ты сделаешь кому-то хорошо, а другому человеку от этого станет плохо?

— Мона, не грузи. Понятно же, что когда добро делается за счет чужого горя, то это не добро.

— Во-о-от, молодец. То есть нам по-прежнему важен результат, но уже результат глобальный, а не только для отдельно взятого человека. Значит, настоящее «хорошо» — это когда кому-то становится лучше, чем ему было, но при этом никому от этого не становится плохо. Выходит, так?

Мона остановилась и испытывающе посмотрела на сестру.

— Выходит, так… — осторожно согласилась Ангелесса, по-прежнему ожидая подвоха.

Подвоха не было. Чертовка молчала, неподвижно стоя посреди комнаты. Её глаза по-прежнему горели, но уже по-другому: тепло, без издёвки. Гела осторожно отхлебнула рому. Она уже понимала, к чему ведет Мона, и от этого понимания становилось почему-то неуютно. Возможно, дело было в том, что она точно знала, какой вопрос сейчас прозвучит, и она одновременно ждала и боялась этого вопроса...

— Гел, тебе было хорошо? — Демонесса указала взглядом на дверь.

В горле Ангелессы резко пересохло. Она сделала ещё глоток рома.

— Да… — выдохнула она, чувствуя, как краска снова заливает её лицо.

— А ему?

— Тоже...

Её щеки стали пунцовыми. Она тщетно пыталась спрятать глаза, но Мона не сводила с неё своего пристального, почти гипнотизирующего взгляда. Следующий вопрос припечатал тишину своей звенящей ясностью:

— А кому-то было от этого плохо?

Гела не ответила. Она поняла. Она всё поняла. Это новое измерение того, что есть «хорошо», а что есть «плохо», восхищало её своей гениальной простотой. Ей было хорошо. Ему было хорошо. Никому от этого не было плохо. Вот что имело настоящее значение, а вовсе не то, что подумают праздные зеваки, проходящие по краю её жизни, и то и дело норовящие заглянуть в её окна, двери и замочные скважины. Ведь если происходящее их не касается, то у них нет права голоса, даже если они сами думают иначе. Ей было хорошо. Ему было хорошо. Никому от этого не было плохо. Ей было хорошо…

Они молчали и смотрели друг другу в глаза. Пламя свечи дорожало, и тени на стене жили своей собственной жизнью, однако даже за их кажущейся хаотичностью угадывался единый рисунок, единый смысл. Они были одним целым, две сестры-близняшки, Мона и Гела, Демонесса и Ангелесса.

— Ну что, ты успокоилась?

— Да. Спасибо, Мон. Ты самая лучшая!

Гела с трудом сдерживала слёзы.

— Иди сюда, дурёха...

Они обнялись.

— Ладно, пойдём. Она скоро проснётся.

Свеча на столике зашипела и погасла.

***

Комнату заливало утреннее солнце. На кровати безмятежным сном спала красивая молодая женщина. На потолке застыл солнечный зайчик от экрана лежащего подле кровати телефона. Экран показывал три непрочитанных сообщения.

Молодая женщина пошевелилась, открыла глаза — и тут же снова их зажмурила. Во рту было сухо, в голове мутно.

— Да уж, вечеринка удалась, — пробормотала она, с усилием садясь в кровати. События прошлой ночи яркими фрагментами замелькали у нее в мозгу, отсвечивая фонтанами искр в глазах. Воспоминания накрыли её с головой. Она помнила его глаза, его губы, его руки... Она помнила всё, до мельчайших деталей. Её глаза расширились.

— Вот это я…

Она не договорила.

Демонесса Мона на её левом плече деловито осматривала красные наманикюренные ногти. На правом плече Ангелесса Гела тщетно приглаживала непослушные перья. Молодая женщина тряхнула головой, прогоняя остатки сна, сладко потянулась, и её тело откликнулось томным блаженством. Сёстры понимающе переглянулись. На щеках Моны горел едва заметный румянец, а в глазах Гелы плясали лукавые огоньки, словно в них отражалось пламя горящей свечи.

promo otrageniya april 14, 2019 06:25 69
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded