Mary Rua (foolofwonders) wrote in otrageniya,
Mary Rua
foolofwonders
otrageniya

Category:

Пуд соли

1

После похорон я ехала в опустевшую бабушкину квартиру с чувством усталости и большой доли облегчения одновременно. Похороны – всегда тяжело, даже если родных и знакомых пришло всего человек пять. Они смотрят. Люди, у которых покупаешь гроб, заказываешь обмывание и цветы, тоже. От их показного сочувствия тяжесть, непонимание происходящего наваливаются только сильнее. Потом знакомые начинают что-то говорить – с тем же напускным состраданием в голосе, а ты киваешь, но слова проходят мимо, не затрагивая ни головы, ни сердца. Всё это: и восковая бабушка в гробу, и выкопанная на фоне постоянно моросящего дождика могила, и священник под крапчатым зонтом, - кажется просто театральными декорациями. Репетицией, которая сейчас закончится, и можно будет поехать домой, где бабушка привычно откроет дверь после третьего звонка и, ругая меня за то, что вернулась так поздно (или, наоборот, слишком рано), пойдёт ставить чай.

Поддавшись этой мысли, я даже позвонила: три коротких переливчатых трели, слышных на всю лестничную клетку… Безрезультатно, конечно же.

Рука опустилась в карман пальто, где лежал лёгкий, почти невесомый ключ из латуни. Поворот в смазанном замке. Ещё один – и обитая дерматином дверь с табличкой «11» открылась, приглашая войти.

Однокомнатная бабушкина квартира по наследству переходила мне. Завтра перевезу сюда чемодан с вещами, который сейчас хранится у мамы. И начну жить. До этого я много лет провела в другой стране. Денег накопилось достаточно, чтобы вернуться коротать век так, как хотелось всегда: в одиночестве (ну, может, с домашним питомцем), работать из дома, с ноутбука. Писать статьи и книги, посадить на длинном застеклённом балконе клубнику – в общем, доживать свои дни в тишине и спокойствии.

Последняя мысль возвратила к похоронам.

Я прошлась по квартире… Везде – бабушкины вещи. Очки и расцарапанная в детстве мной же лупа на столе. Перекинутый через спинку стула халат. На субботней газете – пульт от накрытого салфеткой телевизора.

Присела за стол в единственной комнате, зажмурилась и положила голову на руки. Так тихо здесь теперь, а под грузной бабушкой половицы всегда скрипели, прогибаясь. Ещё она страдала от кашля и одышки, так что, даже когда просто стояла у плиты, занятая щами или котлетами, отсюда я её слышала.

Я подняла голову и моргнула. Показалось, что мало света, да и воздух стал каким-то спёртым. Или от пережитого за три дня сумбурного кошмара стало трудно дышать? Вегето-сосудистая дистония изредка даёт о себе знать. Нет, дело в задёрнутых шторах - а квартира с момента смерти не проветривалась ни разу. Учитывая, сколько сюда заходило людей за это время, удивительно, что воздух вообще остался…

Подойдя к двери на балкон, я потянула за грузик на верёвочке, и шторы послушно отползли каждая к своей стене. Комната наполнилась рассеянным светом дождливого дня. Теперь шагнуть на балкон, открыть форточку, а следом – окно, закрепив его для верности крючком. Постояв несколько минут у окна, откуда открывался вид на «совмещённую» с парковкой детскую площадку, я решила, что на сегодня достаточно. Пора было уходить.

Бабушкина соседка по лестничной клетке щёлкнула замком, как только я вышла. Похоже, специально дежурила у двери – поджидала.

- Здравствуйте, Марта.

- И ты не болей, Милочка. Схоронили Аннушку уже? Ты прости, что я не пришла. Артрит…

Милочка. Хоть по паспорту я и Людмила, сокращение мне явно не по возрасту. «Милочка» больше подошло бы семнадцатилетней хохотушке, а не сорокалетней старой деве. В другом случае я бы поморщилась и поправила человека, но для Марты всегда готова сделать поблажку. На искреннюю доброту человек добротой отвечать и должен.

Сухонькая, сморщенная, как грецкий орех и такая же тёмная от загара, с приветливой улыбкой, соседка держала сердце открытым для всех, не только для родных и близких. Настоящий божий одуванчик. Несмотря на пристрастие к уменьшительно-ласкательным словечкам, к ней влекло что-то незримое, мощное. Внутренний свет, наверное. Но бабушка запрещала мне разговаривать с ней дольше необходимого, как и с другими людьми.

«Веди себя тихо, Людка, - не раз повторяла она. – Кто знат, что у них в голове. Пока с человеком пуд соли не съешь, другом он тебе не станет. Да и мала ты для них».

- Да, схоронили, - ответила я. – Ничего страшного, что не пришли. Вы ведь тут её проводили.

И замолчала, не зная, что говорить дальше. Спросишь о самочувствии, получится намёк, будто бы и ей в могилу пора. С погодой тоже всё ясно.

Видимо, соседка тоже это поняла, потому что вздохнула, глядя на меня, и начала рассказывать о бабушкиных последних днях.

- Проводила… А знаешь, Аннушка в последний месяц только в магазин раз в три дня и выбиралась. Ноги, говорила, отказывают. Чудилось ещё болезной, словно по ночам в дверь кто звонит – мол, пора уже и умирать. Я думала, ребятки балуются, но так-то у нас не бывает, чтобы в дверь позвонили и убежали. Да и деток в нашем доме мало… Во-от…

А перед самой кончиной вдруг жаловаться перестала. Пошла в магазин румяная, весёлая  – за дрожжами, пирожки печь. Напекла и к маме твоей с ними на автобусе поехала. И вот на следующий день после этого преставилась… Хотя ты уже, наверное, сама всё это слышала?..

Где-то глубоко внутри вспыхнула обида. Стало неприятно от того, что соседка знает о бабушке больше меня. Но вслух о таких вещах не говорят.

Я покачала головой:

- Мы раз в месяц созванивались. Я в Лондоне жила… А маме сейчас не до воспоминаний.

- А-а, - понимающе сказала Марта, но, судя по взгляду, чувствовала она себя сконфуженной. Нечасто встретишь такие «близкородственные» отношения, когда семья всего из трёх человек даже не встречается, а созванивается. Раз в месяц. Или реже.

Но так получилось. Бабушка любила маму, которая у нас хроническая запойная алкоголичка. Меня, наоборот, не жаловала, потому что я, по её мнению: «Вся в отца, характер тяжёлый, никого слушаться не хошь». Так и жили друг от друга далеко. Мать пила, бабушка раз в неделю выбиралась за ней поухаживать, а я (по установленному ею же договору) звонила каждый месяц и спрашивала, как дела. Иногда высылала деньги.

- До свидания, - сказала я и шагнула мимо соседкиной вязаной юбки к лестнице. – Завтра вернусь.

- До завтра, Милочка! – Улыбнулась (по голосу заметно было) в мою спину Марта. – Хорошо, что теперь ты здесь жить будешь, а не кто-то посторонний. Заглядывай ко мне, если хочешь. Кофе сварю.

2

Следующие несколько дней я крутилась, как белка в колесе: отнесла старые, ненужные уже советские вещи в подвал; договорилась с единственным на весь город провайдером о том, чтобы сюда провели Интернет; вызвала сантехника; а в промежутках между делами бегала к матери – прибраться и набить холодильник. Её ноги, в отличие от бабушкиных, были в полном порядке, но из-за хронического алкоголизма пошаливал вестибулярный аппарат, качая мать, как на корабельной палубе во время шторма, и так же регулярно швыряя её на стены, мебель или пол. Каким непостижимым образом она при этом умудрялась выбираться за водкой, так и осталось для меня загадкой. Но она, рискуя ли собственной жизнью или обращаясь с униженной просьбой к соседкам, это делала.

Находиться с ней рядом было неприятно. За долгие годы я так и не смогла привыкнуть к этому маминому состоянию, и видеть её такой не хотела.

Я перевезла вещи в бабушкину – теперь свою – квартиру так скоро, как только смогла. Через два дня я уже разложила свежевыстиранную постель за шкафом в углу и, приняв душ, потушила свет. Лёжа с закрытыми глазами, я чувствовала в десяти сантиметрах от лица плотную мягкость ковра на стене и вспоминала, как ночевала у бабушки совсем маленькой, и она рассказывала мне свои, придуманные на ходу сказки перед сном.

Иногда это были не обычные сказки. Как большинство детей, я любила мистику и частенько просила рассказать случаи из жизни о столкновении с ней: с домовыми, водяными, мертвецами... Бабушка не скромничала. Я до сих пор помнила её историю о том, как она только переехала в другую страну, в эту вот квартиру, вслед за мамой.

- Из вещей распаковали один шкаф да гладильную доску. Мама твоя в командировке была. И вот я задремала вечером, и сквозь сон слышу, как кто-то утюгом по доске водит. Да грубо так его назад ставит, с грохотом... Спрашиваю: «Галка, ты, что ль?». Молчит. И как-то мне страшно стало... Потом додумалась спросить: «К добру или к худу?». И домовой – а это он был – как филин мне в ответ: «К худу, к худу»...

Что после этого произошло худого, бабушка, к сожалению, не помнила, хотя я буквально сгорала от любопытства.

Таких историй у неё имелся с добрый десяток. Засыпать после них было страшно, но я всё равно никогда не отказывалась послушать очередную.

Воспоминания принесли с собой и тот полузабытый детский страх. Моё воображение разыгралось. Мерещился скрип половиц под знакомыми тяжёлыми шагами, зловещие звонки в дверь («Смертушка за мной пришла»), непонятные постукивания в стенку и шорохи.

Нервы не выдержали, и я включила бра. Посижу ещё чуток в интернете.

3

Когда я на следующий день заглянула к маме, то неожиданно увидела её трезвой и мрачно-задумчивой. Холодильник ломился от продуктов, счета за коммуналку и прочие были оплачены. Мать сходила в магазин сама.

Налив мне чашку чаю и поставив на стол конфетницу с «Ласточками», она решительно уселась напротив, и я поняла: предстоит серьёзный разговор.

- Зря мы бабулю не помянули и свечку не поставили, - подперев щёку рукой, вздохнула мать. – Неспокойная она душа.

- А что случилось? – насторожилась я. Между ними всегда существовала особая связь. Если уж мама говорит, что зря – не к добру это.

- Снилась она мне сегодня. Сковородками в кухне гремела, недовольно так. Потом прошлась по коридору, хлопнула дверью чулана и исчезла.

Мать, в отличие от меня, никогда любви к мистике не питала и склонности к религии – тоже. На редкость прагматичная: вся в деда. Тем более странно и жутко было слышать это от неё. Мама верит в сны? С каких пор?

Но показывать удивления я не стала.

- Думаешь, она что-то от нас хочет?

- Бабуля всегда хотела, чтобы её схоронили по-человечески. Так, как она себе это представляла.

То есть в приготовленной ею для погребения одежде, с крестиком на груди, отпеванием и – тут, наверное, мама была права – с поминками. Одежду и крестик в морге принимать отказались. Велели купить в магазине специальное одеяние для мертвецов – такую себе праздничную распашонку. «Она уже закостенела, трудно будет облачить во что-то другое». Ну, хотя бы отпели.

Последнюю мысль я повторила вслух.

- Отпели, - согласилась мама. – А сейчас давай помянем.

Ну, вот, начинается. Очередной повод выпить. Я поморщилась, но спорить не стала. Придётся идти за беленькой.

Впрочем, она удивила меня и тут, достав из кухонного шкафчика бутылку и налив только одну стопку, которую тут же прикрыла чёрным хлебцем.

- Для бабули.

Мы вдвоём продолжили пить чай с канапешками, салатами и сладостями, вспоминая разные приключившиеся с бабушкой истории. О её тяжёлом характере. О её любви к маленьким детям до семи лет включительно (школа их портит, считала бабушка). О том, как от неё в другую семью ушёл после мимолётного курортного романа дед. О том, как бабушка не дала маме сойтись с мужчиной после развода с моим отцом, театрально схватившись за сердце и умоляя вызвать ей Скорую. «Инфаркт!». Бабушка раскрывалась передо мной с неожиданной стороны...

Чуть позже выяснилась и причина нежелания пить.

- Ходила сегодня в магазин, - поделилась мама, видимо, решившись. – Стою в очереди на кассе и тут вижу: передо мной пожилая женщина в таком же пальто, как у бабули. И такой же комплекции. Я всё ждала, что она обернётся. Хотела убедиться, ну... Ты понимаешь. А она так и не повернулась. И потом этот сон сегодняшний... Не по себе мне как-то.

- Совпадение, - отозвалась я. Что тут ещё скажешь?

- Совпадение, - рассеянно повторила мама. – Да, конечно... Только страшно всё равно. Она свою жизнь прожила не как хотела, и мою заодно – тоже не как хотела. Я прямо чувствую, что до упокоя ей далеко.

Я съезжу в церковь и поставлю свечку, - пообещала я.

Мама улыбнулась.

- Наверное, я старею и впадаю в маразм, но... спасибо.

4

Не откладывая в долгий ящик, я скаталась на автобусе до центра, поговорила с отцом Олегом, который отпевал бабушку, и поставила свечку за упокой рабы божьей Анны. Позвонила с мобильного на мобильный маме и успокоила её. Мама, не удержавшись при наличии дома водки, уже была подшофе, но всё равно по её голосу я могла сказать: отлегло. Зато напряжение теперь крепко держало в своих когтистых лапках меня, ведь именно мне предстоит провести тридцать семь ночей в квартире беспокойной покойницы. По словам отца Олега, по прошествии сорока дней душа покидает наш бренный мир и уже никого больше никогда не тревожит. Интересно, это с момента смерти считается или со дня похорон? Забыла спросить...

На лестничной площадке я опять столкнулась с Мартой. В руках она нервно комкала авоську, показывая, что собралась в магазин. Сегодня Марта выглядела бледной и испуганной.

После обмена приветствиями она спросила:

- Гости у тебя там, Милочка? Шумят больно...

- Какие гости? – в третий раз за день изумилась я. – Нет там никого... У нас родственники далеко, в Казани. Никто не приехал.

Марта растерялась. По ней было видно, что она испугана, хочет замять разговор и побыстрей уйти, но не знает теперь, как.

- Если это воры, я буду предельно осторожна, - упреждая её наставления, пообещала я. – А вы звоните в полицию, если услышите изнутри подозрительные звуки, когда я войду.

Я говорила спокойно и даже весело, но теперь мне, как и маме до этого, стало здорово не по себе. Кто мог быть там, внутри? Случайно забравшийся на третий этаж через балкон кот?..

Ох, надеюсь.

Марта кивнула и моментально скрылась в своей крепости, позабыв о магазине и прочих делах.

...Перед тем, как провернуть в замочной скважине ключ, я приложила к двери ухо и прислушалась. Может, Марта что-то напутала по старости лет, и шумели соседи сверху?

Из квартиры доносились грузные равномерные шаги, перемежаемые грохотом кастрюль и сковородок, стуком распахиваемых дверей и дверец, опрокидыванием мебели.

Внутренне похолодев, я, тем не менее, упрямо сжала губы, дрожащей рукой вставила ключ и, быстро отперев дверь, открыла её настежь.

В квартире царил полный разгром. Но испугало меня не это. На один короткий кошмарный момент мне почудилась в балконном проёме бабушка. В белой ночнушке, с седыми – растрепавшимися после сна – волосами, раздуваемыми ветром. Её серые, слезящиеся от возраста и потому постоянно прищуренные глаза смотрели с жёлтого одутловатого лица прямо на меня.

На этот краткий миг моё сердце остановилось, а волосы зашевелились на голове.

Кажется, я вскрикнула, и видение тут же пропало. Ветер надувал пузырём белую занавеску, превращая её в подобие призрака.

Разгром, однако, никуда не делся.

5

Заявление писать будете? – равнодушно осведомился усталый полицейский, пройдясь с напарником по квартире и зафиксировав перевёрнутые и сломанные вещи.

Обычно я плыву по течению и следую жизненному протоколу, и в других обстоятельствах обязательно бы постаралась взломщиков найти. Но сейчас, неожиданно для себя, покачала головой.

Будто знала: поиски ни к чему не приведут.

Свечка не помогла.

Этим вечером под надуманным предлогом я ночевала у матери. Правду ей говорить не стала: зачем волновать?.. У меня возникло чёткое ощущение, что проблема её больше не касается.

Решение предстоит искать мне самой.

6

Возвращалась в бабушкину квартиру я очень неохотно. Марту, вопреки ожиданиям, не встретила. На сей раз за новенькой деревянной дверью, поставленной за пару лет до бабулиной смерти, царила тишина.

Убирая разгромленный хлам – теперь это иначе назвать было нельзя, я несколько раз звонила отцу Олегу. Тот, как и следовало ожидать, в рабочий день был занят. Наконец, мне надоело его дожидаться, и я оставила сообщение с просьбой приехать по такому-то адресу и окропить святой водой квартиру. Разумеется, не бесплатно. Пусть думает обо мне, что хочет. Он не видел и не слышал того, что видела и слышала я.

Пострадало всё: ножки кровати подломились, из перевёрнутого матраса торчали пружины, стол раскололся надвое ровно посередине, красивая цветочная скатерть беспомощной тряпкой лежала на полу, от посуды и стёкол остались одни осколки. Бабушка пожалела только свою швейную машинку и... почему-то крупы. Вернее, пакеты с солью, которую она, как и всё остальное, любила запасать впрок. Нетронутой стояла и герань. Какая выборочная ярость!

Я совсем ничего не понимала и каждую минуту ждала, что призрак – или полтергейст? – вернётся. Внутреннее напряжение подбросило меня, как чёртика из коробочки, когда зазвонил телефон.

Отец Олег сказал, что сможет приехать завтра.

Завтра так завтра. Значит, сегодня задерживаться в этой квартире было бессмысленно. Волоча за собой мешки с мусором, я вышла на лестничную площадку и заперла за собой дверь. Марта наверняка подглядывала в глазок, но выходить из-за бронированной двери не спешила. Что ж... Я пожала плечами и потащила мусор вниз по лестнице, к контейнерам.

На сегодня я ничего не планировала и, хотя душа уходила в пятки при одной мысли о бабушкиной могиле, всё же решила съездить на кладбище – проверить, всё ли в порядке там.

...Кладбище у нас людное, в основном, по выходным. Живые не забывают мертвецов, регулярно проведывая могилки, ставя свечки, сажая цветы и ухаживая за ними на протяжение всего лета. Сюда приезжают с лейками, со свечками и спичками, с тяпкой для выпалывания сорняков.  С друзьями и семьёй.

Сегодня, в будний день, народу почти не было. Никто не удивлялся раскуроченной могиле моей бабушки. Я одна застыла перед ней соляным столбом.

Земля просела. Так часто бывает после затяжных дождей, но не на пятый день после похорон. Вместо насыпи, прикрытой венками и еловыми ветками, передо мной была яма, по краям которой тонкой струйкой бежала к гробу земля.

«Беспокойная...» - всплыло в памяти, и я невольно сглотнула.

Бредя по дорожке назад – к зданию, где разместились ритуальные услуги, чтобы договориться с рабочими о повторном закапывании могилы, я случайно обратила внимание на совсем уж древнюю старушку, наливающую у крана воду в два здоровенных бутыля. Как она это донесёт?..

- Давайте, помогу, - предложила я, не в состоянии пройти мимо.

Старушка улыбнулась и приветливо закивала.

- Спасибо, спасибо!

Могилка, за которой она присматривала, находилась там, откуда я пришла – в противоположной от ритуальных услуг стороне. Практически рядом с бабулиной. Я сцепила зубы, но говорить ничего не стала и отказываться под надуманным пледлогом от своей помощи – тоже.

По дороге я узнала, слушая краем уха, что старушку зовут Василисой, ей девяносто девять лет, и здесь у неё лежит муж, который умер шестнадцать лет назад. Когда приезжают дети, сорняками и поливом занимаются они, потому что сил у Василисы осталось совсем мало. Так мало, что на надгробном памятнике уже высечено её имя с датой рождения и открытой датой смерти. Поэтому, приезжая сюда раз в две недели, она привозит с собой баночку соли, которую и высыпает на землю между рассадой, сберегая себе время и силы.

Когда с поливом и прополкой было покончено, взгляд Василисы невольно упал на могилу моей бабушки, и она, охнув, поцокала языком.

- Дожди, наверное... – сказала я, чувствуя потребность в оправдании.

Василиса молча покачала головой, опасливо разглядывая развёрстую, будто драконью пасть, землю.

Переведя взгляд на фотографию молодой смеющейся бабушки, которую мы с мамой приклеили на надгробный памятник, она медленно произнесла:

- Слишком много жизни... Своей не хватило, вот и бесится.

7

Ночевала я, конечно, опять у мамы, которая сегодня была в зюзю и просто посмеялась надо мной.

- Как маленькая, ей-Богу!

Я лежала и вспоминала, как бабушка рассказывала мне свой повторяющийся сон про неё. Каждый раз, когда мать уходила в запой, бабушка видела её маленькой, шестилетней, сидевшей в углу и что-то там недовольно швырявшей, в своей чёрной шубейке, которую я позже видела на одной из старых фотографий. Утром после такого сна бабушка обязательно ехала к матери и заставала её в ужасном состоянии. Однажды мама сломала ногу, и когда бабушка вошла, кровь была повсюду. Она рассказывала, как замывала её на ламинате, как замачивала насквозь пропитанный кровью матрас. Но не сразу. Только когда маму, наконец, увезла Скорая, которую она разрешила бабушке вызвать лишь два дня спустя. Почти опоздали, однако ногу всё-таки спасли.

Как я уже говорила выше, между этими двумя существовала особая связь.

Бабуля всегда была властной, авторитарной женщиной, полностью подчинившей себе дочь. Пьянствование мамы было тихим бунтом. В открытую бунтовать она не решалась, но накопившееся в душе возмущение против контроля над своей жизнью, одиночества и постоянных «указок» требовало выхода.

Мамино пьянство, в свою очередь, стало самым большим бабулиным несчастьем. Потратив полжизни на сбежавшего от неё мужа, она переключилась на дочь, ради которой переехала в чужую страну. Но и дочь её подвела.

С этими мыслями я и заснула.

8

На следующий – пятый или шестой после похорон? – день явился отец Олег, добросовестно освятивший квартиру за сто евро. До этого я звонила Марте в дверь, но она не открыла. Потом он согласился выпить со мной чашку чая на разгромленной кухне (чашки я привезла с собой) и выступил в роли моего личного психолога, убеждая, что больше подобного не повторится.

- Я не понимаю... – жаловалась ему я. – Почему она так себя ведёт? Не скажу, что мы всегда были в хороших отношениях, но в последние годы бабушка значительно ко мне подобрела. Я думала, всё наладилось.

Отец Олег, в свою очередь, расспрашивал меня о её жизни, о молодости, о грехах. Узнав, что в голодное время бабушка сделала четыре аборта, он нахмурился и предположил, что именно это убийство не даёт ей покоя на том свете. Но после сорока дней, заверил он, подняв вверх палец, это так или иначе прекратится.

Лишь бы до сорока дней она меня со свету не сжила.

...После его отъезда я решила остаться сегодня здесь на ночь и посмотреть, помогла ли святая вода вкупе с поповскими молитвами. Не особо доверяя религии, припомнила все старые мистические сказки, прочитанные в детстве, сходила в магазин и обзавелась мелком и свечками. Крестик у меня был. Бабулин. Я надеялась, что его не придётся использовать против неё же самой. Молитвенник мне оставил отец Олег.

Когда стемнело, я очертила вокруг себя меловой круг и уселась в его центре с ноутбуком. Ничего не делать было страшно, и я с головой погрузилась в статью.

Очнулась я в без пяти минут полночь, от грохота балконной двери. Порыв ветра бросил огромный, невесть откуда взявшийся сук в только что вставленные стёкла, и осколки снова посыпались вниз. Свечи мновенно оказались задуты. Ветер дождевой моросью хлестнул меня по лицу. Единственную бабушкину комнату теперь освещал только рассеянный голубоватый свет моего ноутбука.

Я подняла глаза и не удержалась от крика, снова увидев жуткий призрак перед собой.

Бабушка возвышалась надо мной светлой грузной фигурой, поджав тонкие губы и неодобрительно меня разглядывая.

- Что происходит? За что ты так со мной? – нашла в себе силы спросить я. – Я же не сделала тебе ничего плохого!

- Неправильно живёшь! – сдвинула брови она. Протянула было ко мне мясистую руку, но тут же её отдёрнула. Я только сейчас вспомнила об очерченном круге. Похоже, он и правда помог, а вот отец Олег – ничерта.

9

Что творилось в квартире до утра, можно представить, если вы читали гоголевскую повесть «Вий» (всё, кроме нечисти и самого Вия). Бабушка бесновалась, как могла. Тот факт, что она не могла до меня дотянуться, привёл её в ярость. Она разодрала обои. Она не оставила ни клочка полотна от картины, изображавшей крестьянскую девочку, несущую на спине младшего братика – вдали собиралась гроза. Она сбросила на пол и герань, щедро осыпав меня комьями земли.

Я услышала, что это мне следовало бы умереть вместо неё. Что я всегда была разочарованием - вся в папашу, недаром она его извела. Что я никогда её не слушалась, а должна была. Что зря она переехала сюда, когда я родилась.

Когда бабушкины силы истощились, и она ушла обратно туда, откуда умудрилась каким-то непостижимым образом вылезти, я уже не испытывала страха. Только бесконечную усталость.

Убедившись, что всё стихло, я покинула меловой круг.

Солнце давно встало. Проходя мимо разбитого телевизора, я случайно увидела себя в осколке экрана.

Мои волосы побелели.

Я вспомнила бабушкины слова, когда она ещё была жива.

- Пока с человеком пуд соли не съешь, другом он тебе не станет.

Ведь мы прожили бок о бок достаточно долго, бабуля. За это время, наверное, два пуда соли съели вместе. Почему же ты не стала мне другом? Похоже, я совсем тебя не знала. А теперь уже поздно узнавать.

- Слишком много жизни... Своей не хватило, вот и бесится, - сказала Василиса («Премудрая», - мысленно добавила я) и была совершенно права. Бабушка прожила свою жизнь, мамину, а теперь – даже после смерти – нацелилась на мою.

Я прошлась по квартире. Половицы пошли трещинами, от кухонного буфета щепки на щепке не осталось. И только соль, как ни в чём не бывало, стояла там же, нерассыпанной.

Я улыбнулась.

Собрав все пакеты с солью в мешок, я вышла из квартиры. Нести этот мешок было тяжелее, чем предыдущие – с мусором, но я была убеждена, что оно того стоило.

Я поехала на кладбище.

Бабулина могила, несмотря на договорённость с ритуальными услугами (и я не сомневалась, что рабочие уже успели восстановить насыпь), опять была разворочена. Земля осыпалась в яму, где виднелись очертания вставшего на бок гроба.

Встав над ямой, я начала попеременно открывать пакеты и сыпать соль на гроб. Много-много соли. Чтобы хватило на три, пять, десять пудов. Чтобы искоренить живые и мёртвые кладбищенские сорняки.

И мне было плевать, что обо всём этом думают прохожие.
Tags: foolofwonders
Subscribe
promo otrageniya апрель 14, 06:25 67
Buy for 40 tokens
Привет всем участникам Отражений и нашим гостям! С настоящего момента вступают в силу изменения в правила, поэтому прошу авторов ознакомиться с нижеследующим. 1. Каждый участник может опубликовать один пост в день. Чтобы иметь возможность публиковать до трех тем в день, участник должен соблюсти…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments